Проклятущий дождь разъедал всякую надежду, как кислота.
Крепость, в которую Норфин отправил Лиссу, нам настроения не улучшила. Она стояла посреди пустого пространства, будто дома шарахнулись в разные стороны в ужасе, и походила на монолит, на громадный кусок серой скалы, окружённый средневековым валом, с чугунной подъёмной решёткой вместо ворот. Высоченные серые сторожевые башни возвышались над городом, как злой рок. В довершение красоты на мощёной площадке в стороне от ворот, где наш провожатый остановил мотор, у них стояла виселица.
Мы с Индаром вышли под моросящий дождь. Прямо рядом. Мне померещился застарелый запах падали.
В жизни я не видал такой добротной виселицы. Ей, наверное, уже сравнялось лет двести, а может, и больше: не пустяк какой-нибудь, а столбы из тёсаного камня над каменным помостом с металлическими перекладинами между ними. На этой кошмарной штуковине легко уместилось бы человек двадцать разом, а то и больше.
А я думал, что средневековой дикостью меня не удивить… но от вида виселицы Дар полыхнул, как костёр на ветру. В дым, в прах, в кишки! Везде вешали! Не везде к казням подходили так чудовищно основательно — и так наглядно выставляли их орудие всем напоказ, в городской черте. К тому же Дар и я чувствовали, что здесь убивали совсем недавно.
На днях, ага.
Я смутно видел в свете пасмурного дня вытянутое призрачное тело со свёрнутой головой. Женское. Мне померещились нижняя юбка и кружевная кофточка. И что-то странное, вроде цепочки чёрных жуков, ползло по ноге казнённой.
Я взглянул на Индара.
— Упокоить хочешь? — тут же спросил он. — Плохую услугу ей окажешь. Чернокнижница. На этой виселице, я думаю, многих вздёрнули во время погромов, но конкретно эта, я чую, торчит здесь, потому что ада боится.
Барн придержал Рэдерику стремя, как конюший принцу в те самые Средние века.
— Нельзя так убивать женщин, — сказал я. — Просто нельзя.
— Думаю, она тоже убивала достаточно, — сказал Индар. — Только иначе. Не так публично.
— А что это… ползает? — спросил Барн и показал пальцем.
— Кстати, да, — сказал я. — Мне тоже интересно.
Индар удивился:
— Вон те тварюшки? Пожиратели боли, их в таких местах всегда полно. Можно насобирать, кстати. Идут на некоторые виды проклятий, а ещё из них выходит отличная добавка к любому зеркальному сиропу. Помогает открывать пути.
Мы с Барном переглянулись. Мы таких не видели. Очевидно, потому, что не бывали в таких местах — где боль и ужас насильственной смерти копились не просто годами, а столетиями…
— Мессиры, — сказал Рэдерик, — а пойдёмте в крепость? Очень сыро.
Водитель мотора с запозданием выбрался наружу и раскрыл зонт. Мы пошли к подъёмным воротам, Барн вёл в поводу костяшку, Рэдерик, над которым водитель держал зонт, с любопытством крутил головой, а я смотрел на него и думал: чудо, конечно, наш принц, но кому бы могло прийти в голову называть его благим?
Увидев нас, с той стороны открыли в каменной стене окошечко с две ладони размером — и я ткнул в это окошечко визитку Норфина, мимоходом поразившись толщине стены: стражник смотрел на нас, как из печной трубы.
Но визитку он, судя по всему, рассмотрел хорошо. Наверное, здесь сейчас тоже работали люди Норфина. Маршал, быть может, был не силён в финансах и внешней политике, но уж в том, как работают армия, жандармерия и прочие государевы люди, призванные защищать народ и трон, разбирался великолепно. Видимо, у здешней тюремной стражи были очень чёткие инструкции на такой случай, потому что они подняли чугунную решётку. Она кончалась заострёнными клиньями, похожими на клыки, входящими в каменные гнёзда, и жутковато было проходить под этими чугунными клыками. Как только мы вошли, чугунная челюсть с грохотом опустилась за нашими спинами.
За решёткой оказалось что-то вроде коридора с мощёным полом, по которому громко цокали копыта костяшки, шершавыми каменными стенами и гладким сводом, под которым справа и слева мне померещились ряды тёмных отверстий. Вот так: ты идёшь, а тебя рассматривают и, как видно, держат на прицеле. Если вдруг впустили не того, то могут прямо тут и грохнуть, подумал я. Или устроить хорошую встречу.