У Орстера вытянулась физиономия. А Индар неопределённо покрутил пальцами.
— Как вам сказать, ваше прекраснейшее высочество… При известных обстоятельствах и насморк — соловьиное пение…
— А… — протянул Рэдерик. — Пойдёмте тогда?
— Конечно, драгоценный принц, — сказал Индар и тем добил Орстера.
Но дойти до упомянутой Малой гостиной без приключений нам было определённо не суждено. В Резиденции стало слишком многолюдно. Мы успели пройти лишь несколько шагов, как я почувствовал спиной взгляд. Дар полыхнул, как сухие дрова.
Мы втроём — похоже, ощутил даже Барн — обернулись одновременно.
На нас пристально смотрела, обхватив себя руками, молодая женщина в чёрном, в глубоком трауре. Худая, бледная, темноволосая, с крючковатым тонким носом и бровями как тёмные крылья — и взгляд холодный и цепкий. С примесью Дара. Неприятный.
— Мы знакомы, леди? — спросил Индар любезно.
— Нет, — отрезала она.
Леди рассматривала меня.
— Честь имею, — сказал я. — Клай из дома Пёстрой Птахи, капитан-некромант её величества…
— Да, — сказала леди. — Я не ошиблась. Это ты. Ты убил мою мать.
Меня потрясло.
Я растерялся. Против собственной воли тут же начал вспоминать, как мог убить немолодую перелесскую даму. Не помнил. Не понимал.
Но тут леди сделала чудовищно странную вещь: задрала рукав и ногтями вцепилась в собственное запястье! В кровь! И страшно низким, в урчание, в какой-то нечеловеческий рык ушедшим голосом, указывая на меня окровавленными руками, выдала:
— Проклинаю тебя зелёной силой, истиной земли, тем, что поднимается из глубин!
Колючий побег, взявшийся непонятно откуда, вдруг оказался на моих плечах, стиснул, как петля, второй — спутал ноги, третий, как мне показалось, проткнул грудную клетку, вызвав вспышку ослепительной боли. Я рванул колючую плеть — и листья раскрылись у меня прямо под пальцами. И тут я понял.
За единый миг я вспомнил Ланса, барона Ланса, опутанного этими колючими побегами, распятого ими на решётке; его взгляд, детский или безумный — и как мы с Карлой…
Я понял, что надо делать, но сделать это не успел.
Потому что колючую ветвь, впившуюся в меня, оборвал Рэдерик. Раньше, чем кто-то успел его остановить. Я даже не понял, что поразило меня больше: что он её оборвал — или что случилось потом.
— Не смей! — рявкнул он и врезал наотмашь колючкой леди по лицу. — Никогда не смей трогать моего Клая! Забирай назад свою гадкую траву!
Леди отшатнулась, но колючки впились в её лицо так, что она завизжала. А дальше началось полное безумие. Я понял, что свободен, что заговорные ветки уже меня не держат, — зато они душили леди.
Она упала на пол, пытаясь отодрать шипастую плеть от шеи, а всё новые и новые побеги впивались в её тело, выпуская свежие листья. Брызнула кровь.
Индар, кажется, был в ужасе — и вовсе не от леди, на неё ему было плевать, а мне уже ровно ничего не грозило. Индара потрясло то же, что и меня: он молча смотрел на Рэдерика, обхватив себя руками.
— Господи! — потрясённо пробормотал Барн, на которого, похоже, тоже напал столбняк.
Зато я очнулся. И вспомнил.
— Мессир! — заорал я. — Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь!
Рэдерик взглянул на меня.
Его лицо было просто жутким. Мне померещился белый огонь стихии, овладевающей человеком, в глубине его ледяных глаз. Я уже видел такое — и изо всех сил надеялся не видеть больше никогда, но вот…
— Ваше высочество! — охнул Барн. Он, похоже, тоже вспомнил — и схватил принца за плечи и прижал спиной к себе. — Ляд с ней, брось, успокойся, хорошо всё… с их благородием хорошо всё, видишь?..
Белая светящаяся мгла в глазах Рэдерика медленно угасла — и одновременно с ней таяли и впитывались в пол, в платье леди и в стены заговорные побеги. Леди корчилась, хватая себя за горло, даже не пытаясь подняться. Барн повернул принца к себе и присел, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.
— Ох и напугал же ты меня, ваше высочество, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Силён же ты… я такого и не видал никогда…
Рэдерик погладил его по щеке, оставив на ней следы своей крови из разодранной шипами ладони, и взглянул на меня.
— Вы целы, мессир Клай? Вам не больно?
— Ну что вы, мессир, — сказал я, почти не кривя душой. — Я ж фарфоровый… к тому же вы очень быстро содрали эту дрянь. Вы поранили ладонь, это может быть опасно.
— Я перевяжу, — сказал пришедший в себя Индар, выдёргивая из кармана белоснежный платок. — А потом обработаем ранки, ваше прекраснейшее высочество…
Рэдерик отдал ему руку, не сопротивляясь. Щенок, рыча, обнюхивал леди, тяжело приходящую в себя. Я поискал взглядом Орстера — и не нашёл, хоть не заметил, когда он успел удрать.