— У нас есть, — сказал Барн самодовольно. — Я парочку ещё когда-когда выпросил для их благородия. Ещё в госпитале, на случай чего.
Вот же запасливый жук, подумал я, взглянул на него и кивнул, снова жалея, что не могу улыбнуться.
— Даже бальзам? — Индар забрал пакет с бутылкой.
— Бронза не ржавеет, но окисляется, — сказал я. — А зелёных в армии ставили в караул вне очереди. Пока не научатся за собой следить.
Индар ушёл, а Лорина принялась приводить в порядок мою бедную руку. И Рэдерик, разумеется, просто не мог не прийти смотреть, потому что нестерпимо любопытно же, как оперируют фарфор. Кто его осудит.
Но я снова думал, что третий Узел — дивная и полезнейшая вещь в мирной жизни — прямо вреден для войны. Потому что эфир на фарфор не действует: лёгких у нас нет, и «замирательные капли Глейда» не действуют, потому что у нас нет желудка. А обезболивающий бальзам Ольгера мы стараемся не использовать, потому что каучук портится. Хотя пахнет очень приятно — лавандой, что ли — и впрямь обезболивает. Только потом всё равно приходится менять каучук, он от масляного бальзама разбухает. Досада.
При том что у Лорины впрямь оказались лёгкая рука и боевой опыт, видимо. Потому что остатки обугленного каучука она мне отмочила от кости каким-то алхимическим составом, растворяющим клей. Подцепляла пинцетом, чтобы лучше отходило. В процессе удалось не ругаться страшными словами сквозь зубы. Больно, но терпимо. Сдирать обугленный слой с костей было ещё неприятнее — тут уже хотелось не ругаться, а орать. Но тут уж ничего не поделаешь. Хорошо, что быстро.
Я предвкушал дивную процедуру, знакомую по фронту: как Лорина наклеит на верхние фаланги пальцев заготовки новых «мышц» и будет греть их пламенем свечи, пока мягкая и липкая масса не станет рабочим каучуком. Незабываемые ощущения: очень горячо, очень больно и воняет натурально адским дымом. И только под конец, когда каучук остынет и Лорина приклеит тонкие рельефные накладки, заменяющие мне чувствительные подушечки, я пойму, что мои пальцы ещё послужат.
Но, к моему удивлению, пронесло. Лорина нанесла на мои бедные кости незнакомо и резко пахнущий клей, надела готовые каучуковые колпачки — с вырезами для металлических ногтей и с рельефными узорами на подушечках — и смочила их другим алхимическим зельем. От его запаха даже в носу зачесалось, зато влажный каучук стянулся, словно прирос к костям, стало прохладнее и легче — как бывает от холодящего бальзама на ожог. Новое изобретение, не иначе, — на радость фарфору. Я расслабился. От чудесной прохлады заметно стихали жжение и боль и возвращалась нормальная чувствительность.
А может, дело не в алхимии даже и не в новых методах, а в том, что Рэдерик очень сочувствовал.
— Вам очень больно, мессир Клай? — спрашивал, когда Лорина пилила кость.
— Не очень, — сказал я ему совершенно честно. — Когда горело, было гораздо больнее. Зато золотой змей теперь резвится на свободе, даже к вам в сон заглянул.
Рэдерик в ответ улыбнулся мечтательно. И, когда Лорина закончила, он чуть касаясь погладил мою раскрытую ладонь. Боль почти ушла.
Хоть и понятно, что ломить ещё будет. И не два дня, плавали — знаем.
Привести себя в порядок было блаженно. По-настоящему блаженно.
Поменять одежду и бельё, которые насквозь провоняли адом и дымом, поменять парик, на который осела жирная копоть, — похоже, конец парику, жаль. Отмыть копоть с рук и лица. Этот бальзам — тоже изобретение Ольгера, для фарфора он сущая находка, мы постоянно таскаем его с собой в качестве того, что живые зовут «мыльно-рыльными принадлежностями». Убирает с бронзы зелёную патину, чистит фарфор, ощущения от него — как после тщательного бритья с одеколоном: обновлённым себя чувствуешь. И в зеркале видишь… ну, вполне симпатичный такой манекен, а не грязного полумеханического кадавра. Морда инстинктивно не отворачивается. Приятно.
Барн помогал мне застегнуть китель, — пальцы правой руки пока плоховато слушались — когда в приёмной покоев принца раздался характерный шум: кто-то там пришёл. Как вовремя.
Мы немедленно выскочили из туалетной комнаты принца, чтобы на этих пришедших взглянуть. Всё-таки часики на туалетном столике только что отзвонили четыре — рановато для визитов.
Оказывается, они вместе вломились. Блистательный Индар, в новом парике ещё роскошней старого, в сюртуке медового цвета и шёлковом платочке, заколотом бриллиантом, — и замученный бессонницей злой вестовой Норфина, с красными глазами и усами, встопорщенными, как у кота.