Барн закашлялся и ругнулся:
— Вот же адовы потроха копчёные! Тошнить тянет!
— Дыши глубже, ягнёночек, грядут сады небесные! — хихикнул Индар и подёргал дверную ручку. — Таки заперто. Выбиваем.
Дверь мы вынесли на счёт «три!» и ввалились в кабинет, освещённый парой газовых рожков. Смрад висел здесь, как ядовитый газ. И мы немедленно поняли, в чём дело.
На диване, облокотясь на пару бархатных подушек, сидел Нагберт в брюках, расстёгнутой и выдернутой из-под ремня рубахе и босой. Он был мертвецки пьян, но не спал, а пребывал в состоянии, которое Барн называл «остекленевши»: поднял на нас мутные глаза — и какая-то даже мрачная мысль в них проскочила.
На полу валялись бутылки из-под островного и заозерского рома и из-под междугорской полынной настойки. Как Нагберт мог выжрать столько спиртного и не упасть замертво — не знаю: хватило бы напоить экипаж крейсера.
Зеркало Нагберт завесил плотной чёрной тканью. А у зеркала, на ковре, находился источник дикой вони.
— Ух ты, Боже ж мой! — вырвалось у Барна, и он передёрнулся от омерзения.
А Индар нагнулся посмотреть.
— Фантастика… — пробормотал он. — Только глянь, Клай… оно ведь материальное. Но это не кадавр с демоном внутри, это, прекраснейшие мессиры, демон в его родном теле. Которое сей гениальный муж как-то ухитрился адаптировать к нашей реальности. Думаю, не ошибусь, предположив, что именно это — пресловутая цыпаляля.
Цыпаляля производила впечатление. Смотреть на неё было физически больно. Не знаю, как это описать… совершенно неправильное, ненормальное создание. Даже не безобразное — безобразие объяснимо. Просто ненормальное, впрямь иномирное — такого не может, не должно существовать.
Я присматривался — и не мог разобраться, как оно устроено вообще. Ноги — если это ноги — четыре коленчатых отростка, растопыренные в разные стороны, кончались пучками длинных кривых когтей, которые росли не вперёд, а вниз: тварь, значит, стояла на когтях, как на цыпочках? Между ногами я приметил что-то похожее на сфинктер, но половых органов у твари либо не было, либо я не там искал. Сверху бочкообразное, наверное, туловище кончалось не головой, а массой сплетённых отростков наподобие щупалец осьминога, только без присосок, зато на конце каждого отростка поблёскивал глаз! Вот прямо точно глаза, глазные яблоки — единственная понятная деталь. А рта на голове не было. Пасть, — если это пасть — усеянная несколькими рядами чёрных загнутых лезвий, зубов, очевидно, открывалась у твари на туловище, причём — вдоль. Живот и рёбра — если это рёбра — раскрывался так, как делается секционный разрез: от того места, куда крепились ноги, до того места, где росли глаза.
И всю эту красоту покрывала усеянная бородавками и наростами кожа чёрно-багровой масти, цвета запекшейся крови.
— Вот так они, значит, выглядят в аду? — спросил я, не слишком надеясь на ответ.
Но Индар ответил:
— В аду или в одном из тех миров, куда прекраснейший мессир Нагберт путешествовал по Зыбким Путям. Не так ли, Нагберт?
Нагберт с трудом поднял голову — и слеза стекла из угла глаза по его небритой и страшно помятой харе.
— Вы, — выдохнул он в тоске, — убили… единственного друга… Сволочи!
Глава 31
Лорина предлагала помощь в приведении прекраснейшего, но малость перебравшего мессира Нагберта в чувство, но Люнгера очень ядовито заметила, что его верные люди и без фарфора с побережья обойдутся. И сама взялась. Притащила какое-то зелье в хрустальном бокале. Впрочем, Нагберт, оказывается, был не настолько пьян, чтобы употребить внутрь хоть что-то из рук преданной женщины. Он зыркнул на нас и сказал, что пусть лучше фарфоровая медичка принесёт водички.
Высокие отношения в его ближнем кругу, просто горних высот.
Дайра мы нашли в большой королевской библиотеке, которую, похоже, не всегда использовали как библиотеку. Там красивый мозаичный паркет был с геометрическим орнаментом: звезда призыва вписывалась в этот орнамент, как родная — и, судя по ощущениям, вписывали её частенько.
И зеркало в этой библиотеке было… великовато для места, где люди не физиономию свою рассматривают, а книжки читают. Зеркало очень тщательно закрыли содранной с окна плотной шторой. А напротив зеркала, в центре звезды, сидел в кресле Дайр.
Что интересно: крови почти не было. Так, капли. Сколько во время обряда натекает с порезов на запястьях? Ну пара столовых ложек, потом разрезы закрываются сами собой. Вот примерно столько и вытекло: пятно на штанах Дайра, небольшое пятнышко под креслом… При том что разрезы-то не закрылись, они просто были совершенно сухие. Нечему течь.