И получилось — обалдеть.
Потому что это получился обмен информацией. Не то что репортёры расспрашивают важных мессиров из правительства, а те им свысока бросают крошки и дают инструкции, а прямо они нам рассказали, как в городе, а мы им — что планируем делать в связи с последними новостями.
И получилось… почти без вранья. Почти. Потому что не рассказывать же было простецам про Зыбкие Дороги и Оуэра, действительно!
Ликстон смотрел на меня влюблёнными глазами и рассказывал, что самая-то первая телеграмма пришла из Ельников не от собственного корреспондента «Сойки», а от его, Ликстона, двоюродной тётки, чудовищно деятельной и чудовищно любопытной особы. Дом этой тётки находится на окраине Ельников — и в ясную погоду Приют Туманов был виден из её окон отлично. И вот тётку мучила бессонница, она читала роман за полночь — и увидела страшное зарево…
И не лень же старой даме было ночью, в дождь, ловить ночного извозчика и нестись на телеграф на станции, почти в получасе ходьбы от её дома, будить дежурного телеграфиста и втолковывать ему, насколько это важно! Он быстро понял, впрочем. И, конечно, любимому племяннику и его газете дама сделала пышный подарок! «Сойка» выкинула экстренный выпуск, когда часы едва пробили пять, а в шесть утра горожане уже знали, что Приют Туманов сгорел — и неизвестно, что сталось с его хозяином… о котором говорили как о будущем правителе страны.
Немудрено, что столица стояла на ушах.
Но стояла аккуратно, потому что не питала насчёт Нагберта иллюзий, помнила, как при Рандольфе можно было огрести полной ложкой за любую крамолу, а во время недолгой диктатуры маршала солдаты сперва стреляли, а потом интересовались, в кого попали.
Так что, несмотря на ранний час, на ногах уже были все, болтали и в конторах, и на рынке, и в кондитерских, и в гостиных, и на тех заводах, которые каким-то чудом работали, хоть и в треть мощности. От гвардейцев Норфина те, у кого хватило храбрости выбраться на площадь дворца, узнали в ярких красках, как Нагберт уехал, сопровождаемой Люнгерой, её детьми и мёртвым Соули, — что выглядело всего ужаснее — и на прощанье пригрозил именно мне приездом святоземельцев и страшными карами.
Так что в городе ходили слухи один другого кошмарнее.
И со стороны газетёров и Гурда было настоящим героизмом сунуться в Резиденцию Владык на разведку. В конце концов, солдаты могли говорить то, что им велели говорить, Нагберт мог уехать и вернуться — могло случиться абсолютно всё, жизнь готовила перелесцев к любым неожиданностям, кроме добрых вестей.
Но не знать, к чему идёт, было даже мучительнее, чем сунуться прямо в пасть.
Так что они спрашивали.
— Что ж всё-таки случилось с замком? — «Лесная заря», галстук в крапинку.
— Пожар, мессиры, — Индар, очень серьёзно.
Просто не понимаю, как живым удалось не заржать.
— А Нагберт, выходит, выбрался из огня живым? — «Перелесская правда», толстый и шустрый, необычное сочетание.
— Не выбирался, — сказал я. — Его там и не было. Долго объяснять, но если вкратце… у него был тайный проект, связанный с адскими силами. И они вырвались на свободу в какой-то момент. Там всё сгорело в прах, погибли его сотрудники, жена и дочь. Могло быть хуже. Большая радость, что город цел.
— То есть маршал был прав? Весь прежний Малый Совет, особо приближённые к Рандольфу — чернокнижники были? Адские прихвостни? — «Северный вестник», рот до ушей и веснушки, на заболотца похож.
— Да прав, конечно, — сказал я. — Никто и не сомневался.
— А регентом-то Нагберт собирался стать? — «Перелесская правда», предельно ехидно.
— Не вижу толпы кандидатов на регентство, — Индар, флегматично. — У мессиров аристократов не хватает храбрости. Да и плевать бы, но номинально прекраснейший мессир Рэдерик слишком юн.
— Плевать бы?! — «Лесная заря», потрясённо. — Принц же ребёнок ещё!
— Ваше высочество, скажи им! — Барн, негодующе.
— Что же я им скажу? — Рэдерик, почёсывая щенку шейку. — Я же ребёнок ещё. Маленький.
— Но что же будет со страной? — «Лесная заря», почти в отчаянии.
— Я стану королём, — Рэдерик, буднично. — И мы все начнём приводить её в порядок. Что же ещё может быть.
— Но регент?! — «Перелесская правда», возмущённо.
— Я, — Индар, флегматично.
— Так вы ж мёртвый! — «Лесная заря», в ужасе.
— Нет! — Ликстон и Барн, дуэтом.
— Да? — Индар, иронически удивляясь.
— А если вы не Индар из дома Сирени, а прибережец какой-нибудь? — «Перелесская правда», въедливо. — Кто докажет? Тело механическое, а души-то не видно…