— Зато Вэгс, похоже, не слишком ценит нюхачей, — сказал я. — Я думаю, что и Норфин вряд ли, он просто не в курсе. Иначе с чего бы этому пижону прятаться в уборной? Пытается скрывать, пока может. Вся эта алхимическая дрянь… я слышал, что до ада она доводит вернее, чем спиртное.
— Ну да, Вэгс старой закалки, — сказал Индар. — И, кажется, верует всерьёз — ну так основания у него есть. Хочет думать, что сын на лоне Господнем, наивный…
— Его сын погиб в бою? — спросил я.
Индар поморщился:
— В бою… уже! Дипломатический корпус, штатский, весь в папашу. Такой же правильный был и тупой, без маневра, вместо мозгов — цемент. Карьеру не сделал, конечно, зато кому-то что-то неудачно сказал. Мне говорили, подцепил болотную лихорадку. Три дня — и с копыт… может, конечно, и лихорадка, только не заложусь. Откуда ему взять? Он ведь не выезжал из города. Прокляли, я думаю.
— Вэгс знает? — спросил я.
Индар пожал плечами:
— Может, догадывается. Ну не зря же сунулся в команду Норфина. Может, и мстить. Проклятия — дело такое… паршивая смерть, ты же знаешь. Даже простецы что-то чувствуют… Но вообще, я бы сказал, тот, кто проклял, ещё не так уж и жестоко обошёлся с этим домом. Невестку оставил Вэгсу, внуков…
Барн смотрел на него, приподняв брови, как печальный пёс.
— А что ж… могли и детей?
— В ближнем круге леди были любители, — сказал Индар с невесёлой усмешкой. — Проклясть под корень. В пепел. Я уж не говорю, как сама леди относилась… Как ты понимаешь, простецы кругом пониже не знали. Но догадывались. А незнание никого не избавило от ответственности.
— Как же они не разбежались все? — спросил Барн.
— Кто? — хмыкнул Индар.
— Ну эти… придворные? Ближний круг этот самый…
Индар как-то странно на него посмотрел. С некоторой даже жалостью, мне показалось.
— Куда ж им бежать, ягнёночек ты деревенский… В окружении леди все участники были со своим интересом… и любители азартных игр с высокими ставками… ты не поймёшь. Леди и сама была такая… специфически смотрела на жизнь.
— И ты? — спросил я.
— Я… — взгляд Индара затуманился, даже физиономия смягчилась. Но его не хватило надолго. — Что я? Какая разница! У каждого свой ад, этакий личный персональный ад — так уж устроена эта паршивая жизнь. Тебе повезло, лич, что ты при жизни не попался под руку… о, даже не леди, а так… кому-то из круга. Я уж про твоего пажа не говорю. Такие при нашем дворе считались едой.
— Что? — удивился Барн.
— Жратвой! — рявкнул Индар. — Мясом! Всё. Вагон в порядке. Я иду в купе, а вы — как хотите.
И вышел сквозь стену, демонстративно.
— Он не смоется? — спросил Барн.
— По-моему, ему особенно некуда, — сказал я. — И Карла говорила, что он привязан ко мне… может, и так. Да и наплевать.
Мне не хотелось уходить. Я встал в открытых дверях, подставил лицо ветру и дождю и стал смотреть вперёд. Мелкие капли стекали по фарфору, как по живой коже, это было мучительно приятно — и я отчётливо, как на светокарточке, в сером утреннем свете, увидел Карлу, как она шла через улицу от офицерского приюта под таким же мелким дождём, а за ней семенила Тяпка.
Видение было настолько прекрасным, что мысли занесло в дивное будущее, где Норфина убили, мы приехали, а он уже мёртв, мы и Перелесье друг другу не нужны, мы возвращаемся домой, у нас впереди долгое, долгое тепло…
Из этой блажи меня выдернул звук открывающейся двери, ведущей в тамбур из вагона.
Глава 4
Он явно не ждал нас тут увидеть — его заметно тряхнуло. И на лице появилось и тут же исчезло болезненное разочарование.
— Ох, простите, — сказал он с досадой. — Я помешал, да?
Я вспомнил имя этого парня: Ликстон из дома… травы какой-то… Осоки? Папоротника? Чего-то такого, лесного. Один из перелесских газетёров, тот самый шустрый парень, который на базе в Синелесье ходил за Карлой по пятам, как пришитый, таская с собой светописец. Лохматый, пронырливая морда, цепкие глазки и одёжка с дурной претензией какой-то: жёлтый галстук в красную капочку и запонки из громадных поддельных бриллиантов.
И при нём — портфель. Здоровенный раздутый портфель. Тяжёлый.
— Не помешал, — сказал я. — Проходи.
Он поставил портфель на пол и тут же снова поднял. Тоскливо взглянул на открытую дверь вагона и пробормотал с ещё большей досадой:
— Да что уж… я, мессир, пойду, пожалуй…
— Постой, — сказал я. — Ты что, собрался сигануть из поезда на ходу? А зачем, прости мне моё любопытство?
Он дёрнулся ещё заметнее. По-настоящему боялся, видно без очков.