— Отец Небесный, спаси от скверны, яви и благость, и милосердие Твоё!
— Слава Тебе, Вседержитель, слава Тебе! — подтянул Индар, и я даже скептических ноток не расслышал. — С грешной земли взываем и уповаем, Господи!
Наставник так заткнулся, будто ему в глотку сапог засунули, даже закашлялся. А мы с Индаром под взглядами толпы, как под беглым огнём, допели молитву до конца. И Гурд к нам присоединился, потом цветочницы, потом кто-то из работяг подтянул, фальшиво, но искренне… Я просто Даром чувствовал, как вокруг спадает напряжение.
Ну не молятся чернокнижники! И Индар не молился, и Творца они стараются не поминать — видимо, просто на всякий случай. Только и слышишь от них, что «бездна», или «тринадцатый круг», или ещё что похуже. И перелесцы это, судя по всему, замечали — потому что смотреть на нас как на гнусных выходцев с того света перестали.
Удивились.
А мы закончили молитву, и Индар как ни в чём не бывало принялся вырисовывать на всякий случай значки от крадущегося зла и от адского пламени на рейках ворот, на тех местах, где ещё не закрепили цветы. Наставник сплюнул под ноги и принялся проталкиваться сквозь толпу прочь.
— Вы же мёртвые! — не выдержал ближайший работяга.
— Это, ягнёночек, спорный вопрос, — не прерывая работы, заметил Индар. — Вот представь себе человека на деревянной ноге. С философской точки зрения — есть у него нога или нет ноги, а?
Цветочницы прыснули. Работяга сконфузился и задумался.
— Но деревянная же ж! — возразил простоватый парень, который теперь прибивал пышные буфы из лент.
— А если из его собственных костей? — спросил Индар невозмутимо.
— Ну… как-то нехорошо…
— Почему? Если костяная — механическая и удобнее деревянной? Лучше такая или никакой?
Тут уже хихикали и в толпе: «Отбрил!»
— Да что там! — вмешался я. — Протез есть протез. Хоть деревянный, хоть костяной, хоть из фарфора или бронзы — всё протез. Что такого страшного в протезе?
Я уже давно отвык от таких разговоров. Мне казалось, что эти разговоры остались где-то в предвоенном прошлом Прибережья. Если мне случалось общаться с толпой гражданских дома, то «ну, фарфоровые пришли, теперь наши победят, слава Господу» и «фарфор, бей демонов!» — нас слишком любили. Не просто как своих солдат — как своих абсолютных солдат, как стражей добра.
У нас уже слишком хорошо знали, что фарфор — в чём-то служение. И что если уж ты остался — значит, тебе разрешили с небес, то есть не последний ты человек на этом свете, нужен ты ещё этому свету. Война унесла так много жизней, заявления о посмертной службе написало так много солдат, что все знали, всех зацепило, хоть стороной, все видели, слышали и поняли.
А здесь были наши вчерашние враги, по уши залитые пропагандой.
Замученные страхом, ожиданием и надеждами.
Я понимал перелесцев. Именно поэтому начал пережёвывать те самые очевидные вещи, которые писали в газетах ещё год назад. Такие беседы мой старый друг Трикс, убитый в Синелесье, насмешливо называл «политпросветом», но деваться было некуда. Меня слушали, недоверчиво ухмыляясь.
Слова, слова… В Перелесье не было нашего опыта.
И я был — вчерашний враг. Жуткий фарфоровый мертвяк Куклы. И за десять минут это было не изменить.
Когда мы с Индаром уже заканчивали, к помосту пробились газетёры во главе с Ликстоном. Ликстон заглянул мне в лицо восхищённо и преданно, я подал ему руку и трепанул по плечу — и в толпе тут же случился раскол. Кто-то сделал вывод, что я всё ж человек, только фарфор, кто-то — что щелкопёры перед кем угодно будут хвостиком вилять, продажные твари…
Теперь уже «политпросветом» занялись газетёры — просто за свою честь. Гурд остался присмотреть за окончанием работ, а мы с Индаром пошли в Резиденцию Владык.
Сквозь гудящую толпу, которая даже сама с собой не могла решить, как относиться к происходящему. Люди собирались, чтобы что-то для себя решить. Они хотели увидеть собственными глазами.
Вот в том числе и нас увидеть собственными глазами.
— Слишком многолюдно, — тихо и мрачно сказал Индар. — Случись давка — и кровищи будет…
— Что ж делать? — спросил я ему в тон.
— С Норфином разговаривать, бездна… пусть он думает. Не знаю. Боюсь, что любое оцепление сомнут… сам видишь, как они настроены.
В общем, в Резиденцию Владык мы вернулись в довольно скверном расположении духа. У меня перед глазами стояли они все, — девчонки-цветочницы, работяги, горожане, пришедшие что-то для себя выяснить, перелесские солдатики — и я всё время думал, что не только собой мы рискуем на этой поганой коронации. И что-то поменять не было времени, а отменить не было ни малейшей возможности.