Предельно странное.
Будто сильный сквозняк распахнул окно, и взметнулась штора. И синими огнями вспыхнули электрические свечки. Я бы решил, что к нам пожаловал беспокойный дух, но…
Индар вскочил, ставя щит, я прикрыл спиной Барна и короля — и вдруг весело залаяла собачка. А прямо напротив нас из тонкого зеленоватого света сложился тонкий абрис человеческой фигуры. Без всяких подробностей и деталей — просто слабо светящаяся тень.
— Ты кто? — спросил я.
— Отчим! — удивлённо, но не испуганно воскликнул король.
Он видел! Тоже видел! И я понял, что явился не призрак, а нечто совсем иное.
Тень преклонила колено.
— Я благословляю тебя, король, — прошелестела она еле слышно. — И ухожу служить твоему истинному отцу. Во имя живого.
Зелёный свет вспыхнул и погас. И всё, мир стал таким же, как раньше.
— Вот хорошо, — тихо сказал Рэдерик. — Отец забрал отчима из ада. Теперь он станет частью леса. Это ведь покой, да, мессиры?
Мы переглянулись — до изумления уже привычно.
— Да, государь, — сказал Индар. — Это как минимум покой.
И вот только тогда я окончательно понял, что уже можно уйти со спокойной душой, а потом вернуться — и, видимо, всё идёт так, как должно идти.
Тем более что они ждали меня.
Вот так: они ждали меня. Карла и государыня.
Мне стоило только подойти к зеркалу, как Карла открыла его с другой стороны — и Оуэр сиял, как солнечная дорожка на спокойной воде. Мне кажется, что я перешёл эту бездну в четыре шага — и попал в объятия Карлы. В невероятное тепло после долгого острого льда.
И почему-то — наверное, потому что напряжение последних дней спало слишком резко — меня заколотило снова.
Я держал Карлу, как огонь, который могут у меня отнять, и нёс что-то сбивчиво, я каялся в смерти Норфина, я каялся в давке, которая едва не случилась по моей вине, я каялся в принародном убийстве святоземельских подонков, что непонятно как может повлиять на политику… Карла, вместо того чтобы рыкнуть и привести меня в чувство, просто обнимала и обнимала, гладила по голове и по плечам, как сестра милосердия, и вокруг плясала счастливая Тяпка, тыкая меня носом, — и мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить: во-первых, я дома, а во-вторых…
Во-вторых, государыня встала с кресла, подошла и тоже меня обняла. Так они меня и держали обе, пока меня не перестало трясти.
И Карла сказала:
— Баранище, ты ж герой!
А государыня сказала:
— О вас точно будут петь песни, майор Клай.
И приколола на мой китель орден Чужой Звезды — награду героев, победивших в дальних краях во славу Прибережья. Вот так. Взяли и подняли меня до тех самых чужих звёзд.
Я сказал:
— Я принадлежу короне Прибережья и вам.
Государыня улыбнулась, и прыснула Карла из-за этого «вам».
Они верно поняли.
Я рассказывал далеко за полночь. Мы сидели в любимом будуаре государыни, Карла обнимала меня, Тяпка лежала у нас на коленях — и я это так ощущал, что это момент домашнего тепла у меня, бродяги. Государыня задавала вопросы — и я понимал, что она уже понимает, что со всем этим делать, и что жизнь пойдёт дальше…
А ещё — что быть мне послом в Перелесье. Потому что я там нужен, потому что я нужен маленькому королю, потому что нужно прикрыть Индара, работающего и на Перелесье, и на нас.
А ещё потому, что я теперь — тоже из внешней разведки, я теперь коллега Гурда.
Я могу так воевать и так наблюдать — я так пользу приношу — теперь уж ничего не поделаешь.
Государыня мои предположения, опасения и тревоги сформулировала, проанализировала — и сделала реальностью.
— Мне жаль, друзья мои, — сказала она нежно, но я слышал металлическую нотку политика в её девичьем голосе. — И мне было бы жаль многократно острее, если бы не золотой мост в зеркалах…
Вот так. Соединил нас Оуэр — и разлучил нас Оуэр.
А потом, когда ночь перевалила за середину, мы обнимались с Карлой на диване в каземате — потому что нам, двум сумасшедшим бездомным, там было уютнее, чем в дворцовой гостиной. И я не чувствовал себя личем.
А Карла сказала:
— Зато ты живой. Зато золотой мост в зеркалах. Судьба же, судьба…