— Дурацкие игрушечки? — Барн сморщил нос и прищурился от удовольствия. — Ну-ну, игрушечки! А только калибр-то одинаковый, восемь миллиметров! Мы же, бывало, рашеровскими патронами наши заряжали, трофейными, малость только патронник подпиливали. А если бы не знали бы? Ерунда?
— Ничего себе! — весело удивился Индар. — Кусается ещё!
— Так ведь правильно он тебя укусил, — сказал я. — По делу. Признай, что он прав. Молодец, солдат, так ему и надо, неучу!
— Вот когда ты меня на оккультной геометрии или на алхимии так подловишь, это будет на что-то похоже, — сказал Индар. — А так…
— Ну вот видишь, ваша светлость, одной алхимией войну-то вы и не выиграли, — немедленно парировал Барн.
— Твоё счастье, что я мёртв, — сказал Индар. — И уши тебе оборвать не могу.
— Не барское дело уши рвать, — возразил Барн. — Ты, ваша светлость, как учёный человек, словами мне скажи, где я не прав.
— Да ты его совсем распустил, лич, — возмутился Индар. — Голосок прорезался, смотри-ка…
— А! — рассмеялся я. — Не можешь справиться с солдатом, так жалуешься мне? Ну-ну. Ты его больше тыкай. Барн, хоть и деревенский парень, учится быстро. Скоро будет кусаться не хуже тебя — что ты тогда будешь делать?
— Главное — не учи его манерам, — сказал Индар. — Пусть умничает, так и быть, но что до прочего — я просто мечтаю увидеть, как он в Зале Совета в занавеску высморкается.
— Эти моды больно новые, до нашей деревни ещё не дошли, — немедленно отшил Барн. — Это ты, ваша светлость, сперва сам меня научи. Я-то при дворах не бывал, не умею.
Индар усмехнулся — и задумался. Мы с Барном стукнулись кулаками: знай наших.
Удивительно, как часто аристократы на это ведутся. Умница Барн кажется им дурачком только потому, что у него неправильная речь, и потому, что он ничего не смыслит в политических дрязгах. Сами они… Да если бы он кончил не только три класса народной школы при деревенском храме, ещё неизвестно, кто кого бы учил манерам!
Времена меняются. Горожанам учиться проще: всегда можно подольститься к букинисту или заплатить пятак за вход в городскую библиотеку. В деревне сложнее, да и времени у деревенских меньше: там всегда полно работы по хозяйству. Но прогресс наверняка дойдёт и до них… война показала, как могут быть полезны такие простые ребята.
Между тем за вагонными окнами начинало темнеть. Мы въезжали в ночь между чёрными в сумерках стенами леса, тусклая луна ныряла в облаках. Поезд ускорил ход — только колёса мерно погромыхивали на стыках рельс.
Я зажёг маленькую лампочку в рожке. Индар устроился в углу, замер, мрачно глядя в окно, в беспросветную темноту лесов. Барн, наоборот, развеселился, начал вспоминать всякие забавные глупости: «Славный огонёк-то какой… А помнишь, ваш-бродь, как на хуторе под Красной Гривой ты курицу положил прям обрядом? А потом её Огли и Дэнг на костерке жарили, в погребе — где дом-то до головешек сгорел…» Я слушал и кивал, мне было одновременно больно, печально и уютно. У меня не получалось вспоминать какой-то конкретный момент — и за этой несчастной одичавшей курицей совершенно безжалостная память, словно светокарточки, показывала мои попытки потом, уже в Солнечных Рощах, откопать в пепле кости Дэнга, а потом — как мы с Барном тащили раненого Огли с открытого места под стену, и Огли орал, что над нами жруны, мы все тут сдохнем, а я орал на Барна, чтобы он оставил нас и валил, а Барн орал на меня: «Не мешай, ваш-бродь, тащи давай!»…
А когда подлая память подсунула Карлу, как на светокарточке, стоящей сейчас на нашем столике, закопчённую, уставшую, с громадными, дикими, светящимися глазами, и Тяпку, которая лизала мои пальцы сухим замшевым языком…
Я понял, что больше не могу.
Я уже чуял запах ада и дыма, а возвращаться в Синелесье, хоть бы и в памяти, мне совершенно не хотелось. И я не мог сейчас думать о Карле, потому что от таких мыслей хотелось взвыть. Поэтому я встал и сказал, что проверю на всякий случай вагон.
Барн немедленно увязался за мной.
И вот в вагонном коридоре-то меня и накрыло.
В купе гвардейцев кто-то пел пьяным и довольно фальшивым голосом: «Кошечка мурлыкала с котиком под ручку на проспекте Ясеней в солнечный денёк», — и ему пытались подпевать, так же фальшиво и таким же пьяным козлетоном. Из другого доносился могучий храп. В купе газетёров кто-то громко рассказывал: «А у неё родинка в виде сердца — знаете где? Не перепутаешь! Каков был скандалище! Когда слушали дело о разводе — билеты продавали, по десятке за штуку!» В купе дипломатов еле слышно беседовали: я слышал шелест тихих голосов, но отдельные слова было не разобрать. Всё было мирно. Коридор освещали четыре рожка, их отражения качались в чёрных окнах — и я вдруг почувствовал дикий цепенящий ужас, ползущий из этой черноты.