— Значит, фарфоровых пленных у вас не было? — спросил я.
— Если и были, я о них ничего не знал, — сказал Индар. — Я видел только фрагменты тел. Один раз мы получили большой кусок — переднюю часть головы, плечо, руку, почти весь торс и ноги — и я оценил качество работы. Тогда впервые и подумал, что Куколка тратит громадные деньги на новых кадавров… и, признаться, решил, что это очень глупо. Впустую. А потом кто-то из особистов, что работали в войсках… или инструкторов, уже не помню… в общем, кто-то из тех, кто близко соприкасался, рассказал, как два фарфоровых диверсанта отбивались до последнего патрона, а потом взорвали себя гранатой.
Я бы сделал так же. Думаю, любой из парней Трикса — тоже. Попасть в лапы ада в искусственном теле было бы нестерпимо жутко.
— Тогда ты и подумал, что мы — живые души?
Индар взглянул на меня печально и устало.
— Наоборот. Эта история, кажется, весь ближний круг Хаэлы убедила в том, что вы кадавры. Что вам приказано самоуничтожаться, чтобы никто из наших не срисовал формулу, которая вас движет. Забавно, но даже мысль не промелькнула, что это был… жест.
— Не жест, — сказал я. — Просто… когда у тебя есть выбор между Богом и адом… выбора нет, в общем.
— Страх? — хмыкнул Индар.
— Ну и страх, — сказал я. — Смерти бывают разные, любой вампир тебе объяснит. Чистые и грязные. Если уж умирать — лучше чисто.
— Ну да… много тебе удовольствия доставила героическая смерть на поле боя…
— Похоже, больше, чем тебе — твоя, — сказал я.
— И вся эта кошмарная суета? — скептически вопросил Индар. — С кишками, костями, гнилыми сухожилиями, вонищей? Двигать собственный труп?
— Да его, ваша светлость, весь полк обожал! — вдруг прорезался Барн. Когда только ухитрился проснуться? — Ему и живому-то ходить было тяжело, так парни на руках его таскать были готовы! Он бы сказал — мы бы в огонь пошли! Да его мёртвого леди Карла в поезде ещё обнимала! Государыня подавала ручку, не брезговала!
— Ах ты ж… ты что, не спишь? — удивился я.
— Да что ж мне спать, когда вы, ваш-бродь, под ухом «бу-бу-бу», да и мессир барон тоже! — ухмыльнулся Барн, садясь на койке. — Мне только что сказать было неловко, разговор перебить, а так… Я, значит, тоже имею какую-никакую амбицию и всё-развсё, что вы говорили, я сам видел. И мне чудно, что их светлость не понимает. Почему, значит, государыня велела фарфор тот, для парней, рисовать самой красивой художественностью. И почему братишки себя гранатой порешили. И почему вы… Мне даже в толк не взять, как это не понимать.
Индар слушал его без обычной скептической гримасы, внимательно и печально.
— И ты, ягнёночек, со своей этой «амбицией» отдал глаз, чтобы поднять офицера? — спросил он. Кажется, даже еле заметно улыбнулся. — Редкие дела.
Барн только вздохнул.
— А как же! Если их благородие убили, а мы, значит, перед адом стоим, будто голенькие. Впереди такой кошмар — душу бы спасти… а ведь не всякий спасёт, жруны-то, оба-два, на разбитой ратуше сидели, ждали. Да кто угодно бы отдал хоть глаз, хоть что, только никто ж не знал, что делать. И я ж не знал, ваша светлость! Мне только горе было! Их благородие мне как брат, он меня, бывало, из самого пекла тащил, последний сухарь делили, одной шинелькой укрывались… И духов-то я до того никогда ни единого не видел… и знать не знал, как оно… А тут вижу, вроде как их благородие, убитый, словно бы из дыма, стоит передо мной, а земли сапогами не трогает.
Его добродушная физия осунулась, стала мрачной и суровой — и глаза повлажнели. Вот ещё.
— Прекращай поминки, — сказал я. — Сейчас уже не о чем горевать. Всё это дела прошлые. Все мы живы, всё в порядке.
Барн снова вздохнул:
— Так-то оно так… а вот как вспомню… как вы тогда явились духом, ваш-бродь — я ж сперва подумал, что мерещится мне с горя. Никто ж не видел, только я… А вот как вы заговорили, так я и пришёл в память, — и ухмыльнулся. — Ваш разговор-то с другим не спутаешь, а сам я так придумать не могу.
Индар слушал — и уже выглядел гораздо мрачнее Барна. Без всяких улыбок.
— Но глаз? — спросил он в паузу. — Как ты додумался отдать глаз?
Зато Барн повеселел.