Но помогать ему я не стал: штабные возмущались, что Вэгс притащил в столицу «ещё одного кадавра Куколки», — а он оправдывался, не возражая ни против «Куколки», ни против «кадавра».
— Впечатляюще, — почти весело сказал Индар. — Нет, Клай, ты его не вытащишь. Он безнадёжен.
— Кто? — спросил Барн.
— Диктатор, — пояснил Индар благодушно. — Он не годится для политики, он не умеет вести политику. Труп. Мне очень жаль.
— Мы же его ещё не видели, — сказал я. — Откуда вывод?
— Ты видишь его группу? — Индар кивнул на штабных, которые доедали Вэгса. — Нет, прекраснейший мессир Вэгс — тоже чурбан. Но эти дворцовые вояки его превзошли. Поразительные существа. Леди ненавидела их страстно: просто крысы, прожирающие бюджеты, не имеют отношения ни к войне, ни к политике.
— Не иначе как мессир маршал оттого их и привечают, что леди ненавидела, — сказал Барн. — Вроде как назло.
— Молодец, ягнёночек, — ухмыльнулся Индар. — Смотри-ка, Клай, наша прелесть разбирается в политике лучше, чем эти идиоты в Совете.
— И очень нелюбезно прелестью обзываться, — заметил Барн, чем снова Индара рассмешил.
— Постой здесь с чемоданами, — сказал я и поднялся на грузовую платформу.
Перелесские грузчики уже успели снять с костяшки брезент и теперь не знали, как к ней подступиться. Не хотелось им лапать нашу лошадку.
— Так что, мессир… — начал перелесец, сообразил, что разговаривает со мной, чудищем фарфоровым, растерялся, смутился и забыл, о чём хотел сказать.
— Брысь от лошади, — сказал я. — Никаких «так что».
Костяшка у нас была роскошная: скелет крупной лошади, доделанный до боевой машины, самой последней модели — с броневыми листами, прикрывающими шею и рёбра, кости конечностей укреплены стальными стержнями, мощные фонари в глазницах и две турели с двух сторон корпуса, куда можно пулемёты подвесить. И седло двойное: Барн плоховато держится верхом, а вот так — отлично, так во время Синелесского рейда Ильк на втором седле своего знаменитого Шкилета Карлу провёз через полный кошмар.
Выкрашен наш верховой зверь был вороным колером, в синеву, с блеском. Очень красиво. Но, конечно, к такого рода красоте нужно некоторое время привыкать.
Когда я запрыгнул в седло и двинул лошадку, перелесцы шарахнулись, как от огня. А я их добил — послал костяшку через борт платформы, она махнула прекрасным прыжком, приземлилась эффектно и встала как вкопанная. Не то чтоб я был таким уж лихим наездником, но долгое приятельство с Майром и Ильком, которые действительно умели обращаться с костяшками, кое-чему меня научило.
Штабные уставились, как, наверное, лет пятьсот назад перелесцы глазели на Дольфа на его некромеханическом конике. А я пустил костяшку фигурным шагом — цирк так цирк, чего глазеть зря.
Устраивать такие фокусы с живой лошадью я бы и не попытался, не говоря о том, что не подпустила бы меня живая. Но уж гонять как угодно механического кадавра — со всем нашим удовольствием. Проще, чем заставить дохлую мышку маршировать с соломинкой.
И мы с костяшкой произвели впечатление.
У толстяка отвисла челюсть, а носатый Дайр явственно захотел куда-нибудь смыться. Парочка внушительных чинов с полковничьими золотыми веточками в петлицах дёрнулись назад так же, как и работяги-грузчики… вояки…
Пугать их сильнее я не стал. Остановил коника рядом с газетёрами, которые маялись около своего имущества, ожидая, когда выгрузят и их транспорт. И Ликстон не обманул ожиданий — он только что стремя мне не придержал, когда я спешивался.
Эти уже привыкли — и к фарфору, и к костяшкам.
Я с щелкопёрами сердечно поздоровался, пожал руку Ликстону, здорово воспрянувшему духом, и попросил:
— Братцы, подкиньте к Резиденции Владык часть нашего багажа? За мной не пропадёт. Тот самый ящик, а, Ликстон?
— С демоном?! — восхищённо и радостно удивился Ликстон, а прочие потянулись за светописцами.
— Что ты! — рассмеялся я. — Откуда же демон, да и зачем? Просто пустой ящик, на всякий случай взяли. Вдруг понадобится перевезти какую-нибудь нечисть, мало ли.
Прозаичность поручения слегка их разочаровала, но Ликстон всё равно с энтузиазмом согласился. И вышло исключительно забавно: с грузовой платформы сняли мотопеды газетёров, мы погрузили туда ящик, Ликстон убедил поставить и наши чемоданы — а штабное начальство даже не дёрнулось погрузиться в мотор и уехать.
Пронаблюдали за нами.
Красиво вышло.
Ровным счётом ни малейшего намёка на этикет, регламент, правила. Куда дели музыкантов и гвардейцев, измученных долгим стоянием в строю на жаре — не знаю. К моторам вся штабная шелупонь пошла гуртом, зыркая на нас и больше не переругиваясь. Впечатлились. Я подал руку Барну, чтобы он поднялся в седло, — и мы стали форменным украшением кортежа. Газетёры были готовы расцеловать копыта нашей лошадке: их, скорее всего, шуганули бы, а из-за нашего багажа сам Вэгс позволил им следовать к дворцу.