Как я вообще мог оказаться в этом моменте, не постигаю. В чине капитана, кавалером ордена «Беззаветная отвага» со Звездой и мечом. Рядом с Карлой. В этом есть что-то от сказки, от очень наивной детской сказки, где какой-нибудь хромой бедолага пьёт травник с принцессой — а потом на ней женится. Кажется, когда сочинялись эти сказки, ситуация была нереальной в принципе.
А сейчас что-то вокруг, в обществе, в мире очень сильно меняется. И радикально.
Меня даже не особо удивило, когда Барн после нашего милого ужина начал проситься в увольнительную.
— Последний раз перед отъездом с друзьями посидеть, ваше благородие! — и единственным глазом так: о!
— И нажраться с ними какой-нибудь жуткой сивухи на прощанье, — хмыкнул я.
— Не цепляйся к человеку, — тут же вступилась Карла. — Дай попрощаться, что ты, в самом деле! — и тоже глазами так: о!
Как я ухитрился не заржать — один Бог знает. Какое у них сногсшибательное общее понимание вопроса — на диво просто! Очень смешно — и очень…
Может оказаться, что очень неловко. Вообще-то надо было не ржать, а перепугаться — при моём-то мало подходящем для личных свиданий новом воплощении. Но Карла сидит рядом со мной, а Тяпка, проверив всех здешних мышей, устроилась вздремнуть на вытертом до ниток основы придверном коврике. И что бы ни случилось дальше — ничего я не могу пугаться.
Даже того, что впервые мы с моей леди в такой удивительной ситуации, когда рядом вообще никого, и даже за тонкой стенкой, в каморке ординарца, тоже никого. И во всём мире — никого, кроме нас.
В моих обстоятельствах проще провалиться сквозь землю.
Но Карле-то — хоть бы хны.
— Знаешь, — сказала она совершенно будничным, деловым тоном, — у тебя из планшета листочек выпал, а Тяпка нашла. А я не знала, что это твой, и посмотрела. Ты стихи пишешь?
Второй раз убила — и в землю закопала.
— Это, наверное, не мой, — сказал я. Ужасно радовался, что не могу краснеть.
— Ну да, — фыркнула Карла. — Не знаю я твоего почерка!
— А! Это… это… это я списал у Илька, — соврал я уж совершенно безбожно. — Это он мастер сочинять стишки, песенки и любовные письма… всему эскадрону сочиняет…
— Понятно, — сказала Карла с совершенно нестерпимой миной. — Сделаю вид, что поверила. Тогда объясни, зачем ты его списал.
— Звезда души моей, — сказал я проникновенно, как смог, — отдай бумажку?
— С чего бы? — снова фыркнула Карла. — Она мне нужна. Я её отдала одному работяге из мастерских Фогеля.
— Зачем?! — поразился я.
— Чтобы он мне сделал гравировку в медальоне, — выдала Карла невозмутимо. — Непременно твоим почерком. Мне просто понравились стихи и всё. И я хочу их с собой носить. Между прочим, мог бы мне их показать, а не терять бумажки.
— Но, Карла… — я даже растерялся. — Ты ведь знаешь… ты меня подняла и вообще всё про меня знаешь… но как я тебе это вслух-то… у меня нет прав…
— Вот именно, — сказала Карла так, будто только и ждала, когда я рискну это выговорить. — Это и плохо, — продолжала она с совершенно какой-то непонятной интонацией. — Плохо, что у тебя прав нет. Надо, чтобы были. Мне тоже надо, чтобы были.
— Я же это… — начал я. Меня кинуло в жар, и я не очень понимал, что это за огонь — любовь, страсть, пламя Дара…
Но Карла возмущённо мотнула головой.
— Это! Будто я не знаю! Чего я о тебе не знаю, Клай? Чем ты меня собираешься удивить? Тем, что ты фарфоровый? Пфе, и дальше что?! Будто это кому-то из ваших мешало! Будто я не слышу, о чём треплются в городе — и о чём сами фарфоровые болтают! Такая, знаешь, невинная девица, да? Тёмная монахиня? Будто ваши тела — это не мой проект тоже! Их анатомическая достоверность, кстати, уж точно моё дополнение в проект!
В ней горел тот же огонь: она держала меня за руки — и её пальцы были горячи, а в глазах плыл багровый туман, как у некроманта в трансе. Я смотрел, как пылает её лицо, и думал: а ведь не факт, что такое когда-то было, не факт. Сложение сил, помимо прочего… какой-то странный, очень странный обряд…
Но не получилось додумать.
На Карле было тёмно-зелёное платьице по моде, заведённой в войну, коротенькое, выше лодыжек, со шнуровкой спереди, очень простое — и она начала его расшнуровывать, дрожащими пальцами, пожирая меня глазами. Все мои дурные предосторожности потеряли смысл — я стал ей помогать, и мои пальцы тоже дрожали.
Эти шнуровки придумал какой-то адский прихвостень. Они страшно осложняют жизнь. И пуговиц на платьях аристократок тоже многовато.