— Но два Узла — ты же знаешь… — начал я.
Индар мотнул головой:
— Это всё равно лучше, чем бестелесность. Ты ведь знаешь, Клай, как мучительна эта… беспомощность духа… бессилие… Неважно. Не сомневайся.
— Индар, — сказал Ричард, — есть такие вещи… такие мысли… идеи… которые нельзя принимать наполовину. Либо принял, либо нет. Ты ж не только с Богом, ты с адом тоже отношения испортил, ты ведь понимаешь?
— Тем, что не вовремя умер? — скривился Индар.
— Тем, что сейчас вытворяешь в посмертии, — улыбнулся Ричард. — Смотрю я на тебя… сожрут тебя адские гончие, отступник ты.
— Да с чего ты взял, вампир?! — рявкнул Индар. — Я таков, как я есть! Как всегда! И я…
— Власти ищешь? — улыбнулся Ричард. — Или наслаждений?
— Наслаждений, положим, — огрызнулся Индар.
— Привязанный двумя Узлами? Трудно будет насладиться.
— Так, — Индар выдохнул. — К чему ты клонишь?
— Да ни к чему, — весело сказал Ричард. — Просто ты крылышками-то не трещи. Дай мне сделать то, что надо, Клай сделает то, что надо, ну и ты сам будешь делать, что хочешь… а потом оно как-нибудь уж само решится.
Индар устало пожал плечами.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда… пожалуй, если сдвинуть стол в столовой, там будет достаточно места для звезды. Пол гладкий, хорошо ляжет.
— Так-то лучше, — сказал я. — Пойдёмте в столовую.
Туда все пошли. Ричард и мы с Барном — проводить обряд, Эглир и Рэдерик — взглянуть, как мы будем это делать. Предположу, что и Эглир умирал от любопытства, но делал непроницаемую аристократическую мину — этакий скучающий светский лев. Зато Рэдерик и не пытался скрывать любопытство и восторг, он даже непривычно много суетился, помогал нам зажигать свечи, сдвигать стулья — и спросил Барна:
— А если я разрежу руку, моя кровь подойдёт?
— Она, может, и подойдёт, — сказал Барн, — а только вашей светлости этого точно не надо. Не ровён час, ад услышит да что-нибудь важное за помощь попросит. Бывает, что и приходится отдать. Вот я-то глаз отдал, чтоб их благородие остался жить. А вы за что отдавать будете? Чтоб просто попробовать?
— А в принципе можно, значит? — спросил Рэдерик, пожирая его глазами.
— В принципе — можно. Но разбирать надо. Когда, значит, так встанет, что не на жизнь, а на смерть, тогда можно. За товарища можно. За братишек своих — тоже можно. А для игры или шутки ради — этак всё можно отдать, без души, не ровён час, останешься и сам не заметишь.
Рэдерик слушал. Я подумал, что для него это, видимо, очень ново. А ещё я потихоньку поражался, насколько ему нравится Барн. Наш принц-бастард был готов ходить с Барном за руку, слушать и спрашивать его обо всём. Рэдерика абсолютно не смущало, что по статусу Барн ему абсолютно не ровня.
У меня вообще было такое чувство, что Рэдерик внезапно осознал, что человек может просто нравиться — и всё. Нипочему. Потому что хороший. И теперь наш принц пытается уложить у себя в голове эту потрясающую мысль.
Пока мы готовили столовую, Ричард принёс несколько огарков храмовых свечей.
— Это Ависа, — сказал он, — не сомневайся. Я и не знаю чище храма, чем его часовенка.
— Кто этот Авис? — спросил Эглир. Этакая привычная подозрительность.
— Святой наставник, — сказал я. — Наш друг. К тому же, кажется, благой.
Слово «благой» вызвало у Эглира тень скептической гримасы, но Индар ничего не сказал. Он молча наблюдал, как мы с Ричардом рисуем звезду.
— А Писание ты у него не взял, — сказал я. — Как же будешь петь?
— На память, — махнул рукой Ричард. — Я этот чин хорошо помню, не беспокойся. А если что и прибавлю от себя — Господь простит.
Я перестал к нему приставать. Ричард всегда лучше меня чувствовал такие вещи. Раз говорит — значит, хорошо знает, пусть.
Я вообще нервничал гораздо больше, чем Ричард. Зато Индар был, кажется, просто в ужасе. Он снова стоял рядом с нашей звездой, обхватив себя руками, но фигурально взять себя в руки ему, похоже, не удалось: его заметно потряхивало.
— Чего боишься, ваша светлость? — спросил Барн, вытаскивая нож, чтобы зажечь звезду.
— Не знаю, что будет, — еле слышно сказал Индар. — Даже не представляю.
— Ладно, — сказал я. — Давай, Барн, поехали. Мессир Эглир, погасите электричество, пожалуйста.
Эглир дёрнул сонетку лампы, столовая погрузилась в темноту — только горели в поставленных прямо на пол подсвечниках свечные огарки и слабо светились лунные небеса за окнами. Барн резанул руку — и звезда вспыхнула тем самым, правильным, тёплым и мягким светом, похожим на свет свечи, которым у нас дома сопровождался этот обряд.