Я слушал с горько-сладким чувством любви, благодарности и тоски.
— Ну и какого лысого демона ты ему это сказал, вампир? — сердито выдала Карла. — Мог бы сказать мне, это я понимаю, но ему-то зачем?! Чтобы он вернее совался в самое пекло?! Теперь он воображает себя бессмертным, баранище…
Олгрен поклонился — а потом взял её увечную руку и поцеловал. Свой подарок сделал, поделился иномирной Силой.
— Не браните старого пирата, леди Карла, — сказал он почти нежно. — Пусть Клай знает. Когда ему станет совсем нестерпимо — пусть он знает, что у него есть три шага форы. Это не помешает. А я удаляюсь. Остаюсь искренне преданным вам, — и отвесил поклон. — Тебе же, Клай, желаю уцелеть и сделать всё, чего ждут от тебя. Мне представляется, ты сможешь.
И вошёл в зеркало, сомкнувшееся за ним, как вода.
Глава 2
Мы даже успели чуть-чуть подремать — и просыпаться было тяжело. Вдобавок наступало ненастное утро, серенький рассвет еле брезжил, капли дождя катились по стеклу, как слёзы. Холодное нынче лето…
Я слышал, как потихоньку вернулся Барн и как он возился в своей каморке. Надо думать, собирал какие-то мелочи, которые мы ещё не уложили. Тяпка попыталась забраться к нам на койку, сообразила, что ей не хватит места, и устроилась на туфельках Карлы.
Но перед этим Карлу разбудила. Потыкала своими жёсткими лапами.
— Светает, — сказала Карла и зевнула. — Мне надо собираться. Не хочется, как не хочется… но просто надо… кальмарьи потроха, как же не хочется!
— Так ведь ещё совсем темно, — сказал я. — Ты ведь не собираешься пешком бежать до Дворца?
— Я велела Норису прислать к офицерскому приюту мотор в шесть часов утра, — сказала Карла с досадой. — Надеюсь набраться мужества и уехать… чтобы не голосить на перроне, как несчастные горожанки тогда… зимой. Всё понимаю, но…
— Четвёртый Узел, — сказал я. — Теперь никакие расстояния не считаются. И ничто не считается. Между нами — мистическая связь. И если у меня вдруг получится сочинить для тебя стихи — я покажу их тебе сразу. Отправлю с дипкурьером.
— Трепач, — мрачно отрезала Карла, села и принялась потягиваться. И вдруг что-то вспомнила: — Ну-ка встань!
— Есть! — гаркнул я и вскочил, сделав по возможности вид лихой и придурковатый.
Карла, мигом собравшаяся, зажгла рожок и уставилась на мои бёдра.
— Мне ночью показалось, — сообщила она, — что ход тазового сустава у тебя как будто не такой свободный, как у живого. Повернись.
— Ай! — сказал я. — Щекотно же!
— Не дёргайся! — приказала Карла. — Я заметила ещё ночью, только ты меня отвлёк, и я забыла проверить. Вот сюда подвинь. А подальше можешь?
— Смилуйтесь, леди-рыцарь! — взмолился я. — Я при жизни и наполовину так не мог! У меня всегда были проблемы с ногами. Сейчас лучше, серьёзно. Фогель подпиливал суставы, чтобы убрать эту гадскую скованность…
— Ну ладно, — вздохнула Карла. — Поверю. Но всё равно спрошу у Фогеля, твои это особенности или у этой модели здесь ход коротковат… О!
— Ага, — сказал я. — Здесь всё идеально вообще. Вот не надо было хвататься!
Потом Карла сидела у меня на коленях, ко мне лицом, положив голову на плечо. Я её держал, как язычок пламени, Дар светил сквозь нас так, что, кажется, был виден простым глазом. Но, надеюсь, вампиры уже не дымились в своих гробах.
Это был уже не обряд. Любовь, просто любовь.
— Ума не приложу, как я буду без тебя, — сказала Карла. — Ослик фарфоровый.
Я тоже ума не приложу, подумал я и сказал:
— Мы не будем друг без друга. Больше уже никогда не будем. Даже если нам придётся расстаться, всё равно — четвёртый Узел, ты ж понимаешь.
Она погладила горячей живой ладонью мою маску:
— Нам правда пора.
— Точно, — сказал я. — Нам правда пора.
Я помог ей зашнуроваться. Она приколола мне аксельбант. Мы вдвоём смотрелись в то самое зеркало — и Тяпка крутилась рядом и подсовывала острую морду под руки, требуя ласки.
Барн сказал из-за двери:
— Так что… это… леди Карла, ваш-бродь, я войду?
— Валяй, — сказал я.
Барн вошёл и внёс ещё один заварник, в котором, судя по запаху, был сбитень с мёдом. В другой руке у него был бумажный фунтик с засахаренными пышечками.
— То есть, — смущаясь пояснил он, — для леди. На завтрак. Я понимаю, леди Карла, вы, небось, по утрам кавойе пьёте, да только наш трактирщик и слова такого не слыхал.
Карла мотнула головой и грустно улыбнулась:
— Я всё пью. Кавойе, травник, просто воду. Спасибо. Как твой глаз, Барн?
— Прощения просим, — ещё больше смутился Барн, — какой глаз, леди Карла? Простой или искусственный?