Один из адъютантов Норфина сообщил, что прибыл секретарь Нагберта.
— Я иду в рабочий кабинет короля, — с удовольствием сообщил Нагберт. — Отправь его туда. А ты можешь следовать за мной, Норфин. Я покажу тебе, в каком состоянии дела.
— Мы все, значит, свободны, не так ли? — спросил я. — Тогда мы прогуляемся по двору с мессиром Рэдериком. Я оставил во дворе костяшку, мне хочется посмотреть, как она себя чувствует. Думаю, мессиру Рэдерику тоже будет любопытно взглянуть на некромеханическую лошадь.
— А вы мне позволите посидеть в седле, мессир? — тут же подхватил умница Рэдерик.
Барн обнял его за плечо — и принц готовно привалился к нему боком, как к отцу или старшему брату.
— Я вам тоже не нужен, прекраснейший мессир регент? — спросил Индар с ядом таким тонким, что он напоминал патоку на эмоциональный вкус.
— Займи себя чем-нибудь, шут, — фыркнул Нагберт. — О! Приготовь для принца спальню Лежара. Проверь, как там дела. Думаю, мессиру Рэдерику не пристало жить где попало. Королевские покои — самое безопасное место.
— Мощь вашей мудрости сравнима только с вашей необузданностью в любви, мессир, — раскланялся Индар в старомодной манере, не как при дворе, а как в водевиле.
Нагберт зло зыркнул на него, забрал остатки рома в бутылке, кружку — и удалился с видом спешащего по делам государственного человека. Маршал и адъютант маршала ушли за ним так, будто уже окончательно признали себя свитой.
Норфин, кажется, успокоился и был рад, что с него сняли страшную ответственность, — тем более что у Нагберта был вид человека, не особенно этой ответственностью обременённого. Этакий природный сановник, в политике и финансах — как рыба в воде.
И я снова подумал, что мне уже нечего тут делать, что всё уже устроилось, что дома Карла, что государыня будет довольна… но уже понимал, что это сладкий самообман.
Тем более что я весь обед чувствовал жар Дара под рёбрами. Пока он лежал там, как в углях, но я чувствовал, что может полыхнуть в любой момент. Чутьё некроманта, скрытая тревога.
Нехорошо, нехорошо.
Рэдерик болтал с Барном о некромеханических лошадях, Барн весело рассказывал о Синелесском рейде, о летучих некрокавалеристах…
— Вот наладятся дела, ваша светлость, — говорил он, — выпишем тебе из Прибережья костяшку маленькую. Знаешь, бывают такие горские лошадки мохнатенькие? Вот этакую маленькую, под твой рост. И мы с их благородием её на тебя замкнём — только тебя и станет слушаться, а других — ни-ни…
Индар слушал эту болтовню, кивал — и наш с ним резонанс был так силён, что я чувствовал, как Дар жжёт и его. Кажется, даже злее, чем меня.
Мы вышли в маленький дворик — даже не дворик, а просто замощённый плитами пятачок между тремя глухими стенами и аркой, обвитой плющом. В этом дворике и стояла наша лошадка, тщательно укрытая брезентом.
— Я же оставлял не здесь, — удивился я.
— Прости, — сказал Индар. — Я её увёл, когда был духом — когда ты меня отвязал. Духу конокрадствовать проще, чем человеку, если дело идёт о мёртвой кобыле. А предупреждать тебя некогда было. Кстати увёл. Если кто нас тут заметит — что вряд ли — мы рассматриваем костяшку, — и похлопал её по шее. — Но вообще чужие шаги здесь слышны далеко. Это местечко издавна использовалось для тайных свиданий.
Я ощутил острую благодарность — и Индар насмешливо поклонился, он явно понял.
Барн снял брезент. Лошадка блестела чистым металлом; с ней-то всё было хорошо. Рэдерик бросил быстрый взгляд, но костяшка занимала его куда меньше, чем мы.
— Вы, значит, ваше прекраснейшее высочество, плохо верите дядюшке Нагберту? — спросил Индар тоном почти фатовским, но в самом вопросе не слышалось шутки.
— Вообще не верю, — сказал Рэдерик. — И я его боюсь. У меня рядом с ним в животе холодно, — и уцепился за руку Барна. — Знаете, мессиры, я так рад, что вы останетесь! Потому что мессир Нагберт — это намного, намного, намного хуже, чем маршал.
Индар кивнул:
— Да, ягнёночек. Нагберт — это намного хуже… Знаешь, Клай, Нагберт — это даже хуже, чем я думал. Бездна адова, это совсем паршиво. Ему так понравилась идея сделать нашего принца-бастарда королём, что мне уже хочется тебе предложить хватать деточку в охапку и делать ноги.
— Даже настолько плохо? — спросил я.
Я, честно говоря, не ожидал — и с досадой подумал, что прямо-таки некстати размечтался о доме.
— Да, — сказал Индар. — Нагберт учуял королевское чудо.
— Я же не благой, — сказал Рэдерик. — Я злой, я никого не люблю. Моего отчима убили…
— Если вспомнить, кто и как вас воспитывал, ваше высочество, это не удивляет, — сказал Индар. — И тем не менее… Клай, ты видел благих королей?