Ник застегнул плащ поспешно, пропустив одну пуговицу, Леонид принялся исправлять его ошибку.
–Град быстро таит, на смену моментально пришло солнце. Наверняка, он был. Ну, или, правда, прошел стороной, мы же были в километре от этой площади. Идем, хочу, чтоб нам достались хорошие места.
У входа стояли приветливые женщины с короткими волосами, тройняшки. Одна из них пожелала приятного просмотра, другие же улыбнулись по очереди. Леонид спросил у женщин, кто режиссер фильма. Ответ прозвучал грубо, одна из женщин выпрямилась и сказала:
– Об этом все знают, вы, что афиши не читаете? Безобразие. Для кого бумагу тратили только?
Анна следила за тем, как людей на улице становилось все больше и больше, они походили на майских жуков, совсем сонные и приветливые, открытые миру, поскольку только-только явились на свет.
«Странно, что все так увлечены фильмом»,- подумала Анна и зашла внутрь. Но как только она переступила порог, крайняя из тройняшек схватила ее за руку. Недовольство и напряженность женщины наградили ее лицо багровыми пятнами.
–Как ты посмела разрушить все? – женщина еще крепче сжала руку бледной от ужаса Анны. Леонид попытался отнять руку безумной копии своих сестер, но она лишь сильнее залилась злостью.
–Ты бесстыжая идиотка! – завопила женщина, – не смей просить за него прощения!
Леониду удалось провести свою подругу в полупустой зал. Ник устроился ближе к экрану.
–Я думал, здесь придется драться за места!
Леонид начал оттаскивать Ника в самый конец зала:
–Нет, я хочу видеть всех, и фильм тоже. Я хочу наблюдать за людьми.
–Ты подхватил сумасшествие местного характера, нашу подругу чуть не растерзала злая, обиженная на весь свет женщина, у которой ежечасно отключается мозг, похоже, а ты решил сесть в самом конце зала, забившись в угол, чтобы рассмотреть всех?
–Прекрати. Царит всеобщая радость. Радость – это не помешательство.
–Это лишь ее форма,– сказала Анна, грузно опустившись в кресло. – Они какие-то побитые. Радость, радость, говорите вы.
–Кресла? Да, стены здесь с потолком тоже изуродованы,- ответил Ник.
–А вот и тройняшки,- сказал Леонид, указав левой рукой на сцену, где тройняшки выстроились в ряд. Все они поправляли свои коричневые папочки, перелистывали бумажки, готовились к премьере фильма.
–Вот клуши какие-то. Еще люди не пришли, а они уже на сцене, - прошептало наивное дитя.
Ник не мог усидеть на месте: он постоянно вскакивал с кресла, будто кого-то искал, разглядывая заходивших в зал людей. У большинства, как он заметил, были светлые выкрашенные волосы, ему удалось отыскать даже парня с осветленными прядями.
–Я вижу столько парней с каре, - прошептал Ник. – Чувствую себя вообще не модным.
–Ты не относишь себя к нашему поколению?- заинтересованная Анна пересела ближе к Нику, оставив на своем месте куртку.
–Ты знала, что я был рожден в 1849 году?
Тем временем вокруг предстоящего просмотра в зале разгорелось оживление, люди здоровались друг с другом, расплывались в объятиях, обменивались последними событиями из своей жизни, кто-то плакал, кто-то глотал радость и не мог произнести ни слова.
–Такие счастливые, хочется иногда испытать нечто подобное, но вспоминаю, что радость обречена на несуществование,- Анна произнесла специально громко и выразительно.
–Откуда? – спросил Леонид,- откуда такой пессимизм? Мы все знаем, что прошлое лето стало символом трагедии. Или началом трагедии,- последнее сказал Смотринский очень тихо, Анна не услышала его.
–Наша Анечка переживет, кукольная Аня,- наклонился Ник.
–Хватит говорить так, будто меня не существует, – возмутилась Анна.
Анна не находила себе места, так как воспоминания о прошлом лете были весьма трагичны, но ее влекла неистовая сила этой памяти, поэтому все ее мысли принадлежали прошедшему времени. В своих снах же она утоляла жажду увидеть пропавшего друга, но он снился слишком редко, к ее несчастью. В ее воспоминаниях: убого обставленная комната, исписанные листы на полу, ярко-сиреневые картины на обрывках обоев. Ее друг не был беден, он скуп и замкнут в последние дни, проведенные вместе. Друг невыносимо жалок, он ведет Анну на первый этаж, прямиком в гостиную и смеется над куклами, над их наивными и глупыми выражениями на белых лицах