–Голоса становятся навязчивыми ночью, особенно, если я что-то пишу. Такая некая субстанция извлекает их, подает мне идеи, но в них кроется могущество и страшное, таинственное предзнаменование. Такие голоса не являются просто из ниоткуда. Это миссия.
До Анны и Кирилла прокатился раскатистый смех Анастасии Львовны, то были ее шутки, над которыми нужно было плакать.
–Шепот иногда раздается так звонко, словно у меня за спиной кто-то стоит, могу почувствовать даже дыхание. Однажды я сочинил пару строк, слишком вымученных, а самое – ты не поверишь – странное заключается в том, что я их не сочинял. Я просто открыл блокнот и там:
Стук сердца за оконной рамой
Хрустальный песок в глазах.
–Я знала, разумеется, знала, что ты чокнутый, – Анна привстала со стула, но тут же поняла свою нетактичность и опустилась вновь, – Извини, мне не приходилось с этим встречаться.
–Понимаю твои гнев и страх, но я ничего плохого не собираюсь делать, смерти в мои планы не входят, – Кирилл рассмеялся, – вот представить себе можешь: сотни человек падают замертво на моем спектакле. Я не могу такое представить. Да и не поставлю его никогда, максимум, выжать из себя повесть о странном писателе, который убежал из родного города, потому как стал свидетелем масштабной резни. И у этого самого писателя травма, огромная пустота и множество голосов в голове.
На этом воспоминание оборвалось, Анна плакала, слезы спускались аккуратно по щекам, затем странствовали по шее. Это были алые слезы.
–Зачем нужно было врать? – снова вопросы в никуда, никто не слышит бедную Анну, – как различить здесь фантазию и реальность? О чем я вообще говорю? С ума, что ли, схожу?
Крупные домики с разноцветными ставнями, причудливыми крышами и с гостеприимными маленькими человечками, что танцевали на крышах, окружали ее. Веселые мелодии звучали вразнобой, крайне тихо, чтобы мог слышать только танцующий на крыше.
–Ты зачем пускаешь красные слезы? Красный – это символ отчаяния, это ужасные воспоминание, – проговорил маленький человек в черной шапочке. Он прекратил свой танец, чтобы завязать разговор.
Анна остановилась с изумлением, перед ней был раскидистый сад, состоящий из тех самых страшных деревьев, что осторожно раскрывали глаза.
–Да, а белый есть боль и скорбь. Пусть они будут прозрачными, – сказа Анна, размазав слезы по лицу.
–А ты так по Кириллу страдаешь? – засмеялся человечек. Музыка прекратила свое существование в один миг, все погрузились в тишину. В воздухе разразился холод.
–Откуда вы все знаете обо мне и моей боли? Я всем здесь знакома. Да, Вайлет – моя фантазия, а вы все мое больное воображение. Именно оно рисует вас. Именно оно проецирует мои переживания. А это небо, взгляните, оно уродливое, эти деревья – не признак ли страха? Все, что здесь произрастет и живет – плод моего воображения. Я ничего здесь не боюсь, это моя фантазия, но как сделать так…– девушка прервала свою речь, что-то заставило ее замолчать. По лицам собравшихся было ясно одно: не стоило говорить многое. Но Анне так и хотелось продолжить свою речь – недосказанность всегда противна.
–Я все здесь могу, – продолжила она, но уже понижая голос, – но нет никакой уверенности. Нет грани, не чувствую.
Один из человечков спустился с крыши и подошел ближе, чтобы рассмотреть Анну, другие с удивленными лицами проделали точно такие же действия, они окружили девушку и приготовились слушать.
–Вы считаете себя живыми, самостоятельными, деятельными, но все, что вы имеете – иллюзия. Вернее, вы лишены всего, в том числе и чувств. Смотрите на меня внимательно, маленькие люди, мои воображаемые существа, – Анна вознесла руку над ними, – Сейчас я вас удалю, как ненужные папка с файлами, всего лишь щелкну пальцами.
Анна закрыла глаза. Щелчок. Ничего, кроме красной, черной и коричневой пелены не было видно – она не открывала глаз. Замерев в уверенной позе, услышала тихие смешки и переговоры. Глаза открылись. Перед ней стояли те же людишки и ждали чего-то. В толпе послышался старческий и грузный голос, к девушке пробирался сквозь толпу маленький старик, расталкивая и браня всех.