И мне… мне завидовалось этой легкости. Эта мысль пронзила, как холодная игла. Я так много хочу ему сказать. О страхе за него. О том, как его присутствие стало для меня воздухом. О том, что его молчаливая сила - ее единственная опора. И об этом дурацком плане…
Но я не могу. Не знаю, как об этом сказать…
Слова застревают в горле. Каждое нежное слово, каждый шаг в наших отношениях кажется сейчас непозволительной роскошью, уязвимостью, которой враг не постесняется воспользоваться.
"Не сейчас, " - шептал внутренний голос. "Когда все закончится. Когда он будет в безопасности. Когда я смогу не бояться, что моя любовь станет его смертным приговором."
Я очень хочу всё ему рассказать, но, если сделаю это - он ни за что не уедет. И он бросится в огонь.
Снова…
И этот мысленный круг не отпускает. Стены кареты, словно смыкаются. С каждой секундой давят все больше.
Август не говорил ни слова. Он тоже прислонился к своему окну, напротив. Карета катилась по мостовой, огни фонарей мелькали за стеклом, рисуя на его лице полосы света и тени. И он смотрел, просто смотрел на меня.
Его глаза в полумраке были бездонными, как ночное небо. В них не было нетерпения, нет требований или вопросов. Было лишь спокойное, всепоглощающее внимание. Глубокое понимание. Принятие. И та самая, невероятная нежность, которую он теперь позволял себе показывать открыто.
А я смотрела в ответ. Ловила ритм его дыхания. Каждый миг этого безмолвного диалога. Вся дорога до поместья прошла в этой тишине, наполненной только стуком копыт, скрипом колес и… этим взглядом. Этим немым общением, которое было сильнее всех слов, всех признаний, всех клятв. В его глазах я читала все, что боялась произнести вслух. И знала, что он читает меня точно также.
Без единого слова. Это было пугающе и прекрасно. Это было нашим убежищем, нашей крепостью. Наше самое честное признание в самом разгар войны.
И в этом молчаливом понимании, в этой тихой силе его взгляда, я находила то самое спокойствие, которого так отчаянно ищу. И этого было достаточно.
Я еще не знала, что карета везла нас домой, в самое пекло. Поэтому просто смотрела в полюбившиеся глаза и не могла оторваться.
Глава 32
Раннее утро в поместье раскололось ледяным, пронзительным криком. Он вырвался из крыла слуг, прокатился по спящим коридорам, ворвался в мою спальню как удар кинжала. Я вскочила с кровати. За окном еще только брезжил рассвет, серый и мрачный.
Хаос. Приглушенные рыдания. Я, накинув халат, выбежала в коридор и наткнулась на бледную, как смерть, кухарку. Её лицо было искажено ужасом.
- Миледи… - она задыхалась. - Риша… Ох, Господи… Риша…
- Что с Ришей?! - я схватила её за рукав, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
- Я… нашла ее… в ее комнате… - женщина не могла выговорить.
Я рванулась в сторону комнат прислуги. Меня опередила мощная фигура Августа. Он появился как из ниоткуда, его лицо было каменным. Он преградил путь, схватив за плечи.
- Нет, - голос был низким, но непререкаемым. - Не ходи туда.
- Пусти! - я попыталась вырваться, но его руки держали с силой скалы. - Пусти! Я должна видеть! Что с ней?
- Ты не должна видеть это! - в его голосе прозвучала редкостная резкость, почти отчаяние. Он видел что-то. Что-то ужасное. - Поверь мне. Пожалуйста. Не иди.
- Что произошло?
Парень молчал.
- Сиера… где малышка?
Август глубоко вздохнул:
- Она сейчас с няней, еще ничего не знает…
Он наклонился, его лоб почти коснулся моего виска.
- Нашли записку… "Не справилась с чувством вины, что предала госпожу". Но это… это не ее почерк, Алиса. Я видел, как она пишет. Это фальшивка.
-Риша не оставила бы сестру одну, никогда!
Я замерла, ужас сжимал горло.
"Риша… мертва? Из-за меня?"
Чувство вины, острое и режущее, смешалось с яростью.
- Она предала маркиза ради меня… ради спасения сестры… - прошептала я, голос сорвался. - И ее убили. Как крысу.
- Да, - жестко подтвердил рыцарь. - Нужно сообщить Аделираю. Это… будет для него удар. Но ты… - его руки сжали мои плечи сильнее. - Ты остаешься здесь, слышишь? В безопасности. Никуда не выходи из дома. Никуда.
Он обнял меня. Крепко и отчаянно. Как будто пытался защитить от всего зла этого мира своим телом. На мгновение в этом объятии было убежище. Потом он отпустил, его взгляд стал стальным.