“Он будет в ярости, когда поймёт.”
Но сейчас сомнений нет. Только решимость. И тень надежды на ненадежного союзника - сына, возненавидевшего свою мать.
Я оставила письмо на видном месте. Побродила по комнате, пытась найти себе место и успокоиться. Не получилось. В глаза бросился стоящий на столике графин вина. Но пить его совсем не хотелось. Взяла скорее на автомате.
Ещё раз проверила, заперла ли дверь. Облокотилась на неё и сползла на пол. Уже не сдерживала слез.
Я знала, что это чудовище сделает шаг, но расслабилась. И вот к чему это привело.
Глава 33
Я в ужасе. В ужасе от того, как глубоко Розетта забралась в этот дом, если даже правая рука отца - Рюзгар Фонэт на ее стороне. В ужасе от того, что Риши больше нет. В ужасе от того, что приходится лгать самым близким и особенно - Августу.
Смешно, но моя самая крепкая надежда сейчас - маркиз и его непонятный план. Его решительность - не под вопросом. Женщина его чуть не убила.
Но я всё равно не могу полагаться только на него. Не могу рассчитывать на удачу.
Я так и просидела весь день, совершенно не замечая хода времени. Закат, показавшийся за окном вернул меня к реальности.
И еще кое-что.
Тяжелые шаги в коридоре заставили вздрогнуть. Я узнала их ритм сразу же. Август. Он вернулся от Аделирая. Вернулся в ад, который я не смогла предотвратить.
Я всё еще сидела спиной к запертой двери своей спальни, поджав колени, графин дорогого, теперь казавшегося прахом, вина нетронутый стоял рядом. Поднесла горлышко к губам, глотая жгучую жидкость, пытаясь затопить виной крик, который рвался наружу. Слезы высохли, осталась только пустота, ледяная дрожь под кожей и дыхание, неконтролируемо срывавшееся на всхлипы.
Шаги остановились прямо за дверью. Пауза. Потом тихий стук костяшками пальцев.
- Алиса? - Его голос, звучал приглушенно, с трещиной усталости и... осторожности.
Я не ответила. Прижала лоб к коленям, сжимая пустую руку в кулак так, что ногти впились в ладонь.
- Не впустишь? - спросил он через дерево.
Голос сорвался:
- Нет. - Отзвук глотка вина прозвучал громко в тишине комнаты.
За дверью послышался мягкий шорох ткани о дерево. Он опустился на пол. Сел так же, как я - спиной к двери, плечом к плечу через преграду. Его тепло, его присутствие ощущалось даже так.
- Я снова опоздал, - послышался едва уловимы шепот. - Ты осталась одна… в такой ситуации.
Тишина повисла густая, тягучая.:
- Твои слезы сводят меня с ума... - Он сделал паузу, голос дрогнул. - А теперь... тишина еще больше. Я не уберег... всех. Не прощу себе этого.
Его слова пронзили ледяную скорлупу. Комок подкатил к горлу.
- Она только-только начала свою жизнь... - вырвалось у меня - Воссоединилась с сестрой... Даже... даже любовь нашла. - я сглотнула рыдание. - А Аделирай... наверняка уничтожен. - На секунду я представила его лицо - веселое, но благородное - искаженное горем. Еще одна жертва на ее алтаре войны с Розеттой.
За дверью - гнетущая тишина. Август не стал приукрашивать, не стал лгать. Его молчание было красноречивее любых слов. Да, Аделирай разбит.
Но меня уже несло течением собственной ярости и отчаяния. Слова лились, как вино из разбитой бутылки, которую я вдруг швырнула в стену напротив. Стекло звонко разбилось, брызги красного, как кровь, вина окрасили обои.
- Это мог быть кто угодно! - закричала в пустоту комнаты, в адрес невидимой Розетты, в адрес себя самой. - Себастьян! Отец! И т... - Голос захлебнулся. - Что я делала бы... если бы потеряла тебя?..
- Ты не виновата, Алиса, - его голос прозвучал за дверью с невероятной силой и твердостью, перекрывая ее истерику. - Ни в чем.
- Тогда кто?! - вскрикнула я, вскакивая на ноги, обращаясь к двери, как к судье. - Я. Недооценила ее. Поверила, что у нее есть хоть капля человеческого? Если бы была внимательнее! Если бы предвидела... Если бы только...
Я замолкла, задыхаясь, чувствуя, как слезы снова наворачиваются, жгучие и беспомощные.
Пауза. Потом его голос, удивительно спокойный, почти будничный:
- Ты не поранилась? Осколками?
Этот вопрос, такой простой, такой заботливый, в контексте разбитой бутылки и моих душевных осколков, стал последней каплей. Весь пар, вся ярость, вся ложная бравада испарились. Осталось только оголенное нутро - боль, стыд за свою истерику, жгучее сожаление, что он, такой сильный, такой выдержанный, вынужден терпеть это моё безумие, и страшная, всепоглощающая жалость - к нему, к себе, к погибшей Рише.