Здесь стоит подчеркнуть как нотабене, что Зоя Игоревна наделена талантом при известной своей словоохотливости удаляться постыдного пустословия. Речи ее имеют вес и цену и всегда обдуманы наперед. Все слова ее, сколь бы ни были они нагромождены одно на другое и сколь ни казались бы неуместными и меж собою несвязными, обязательно, однако, являют весомую подоплеку. Иначе выражаясь, она способна, переливая из пустого в порожнее, достигать существенного результата. Это удивительное качество, впрочем, на наш взгляд, привитое каждой женщине самой природой, она развивала в себе годами и теперь владела им виртуозно. Делая вывод из вышесказанного, мы утверждаем, что Зоя Игоревна знала, к чему она стремилась, организовывая этот ужин. Здесь, за семейным столом, она собиралась, предвосхищая известную поговорку, одним выстрелом убить сразу трех зайцев. Во-первых, ей следовало вразумить дочь, во-вторых, образумить мужа, и, в-третьих, на плохом, и даже на двух плохих примерах, как поступать не надо, обучить уму-разуму младшенького. Еще и еще раз мы имеем случай удостовериться, что только благие побуждения могут служить основанием всякому, этой исключительной женщины, всякому ее начинанию.
– Кстати, сыночка, папа наш стесняется спросить, как дела у тебя в школе, даются ли тебе науки? – с этими словами Зоя Игоревна перевела свой взгляд на Федора Ивановича. Тот учащенно заморгал глазами и энергически заерзал на стуле.
– Впрочем, науки, – продолжала она, испытующе взирая на мужа, но обращаясь все еще как будто к младшенькому, – благоразумный наш папочка считает, что науки – это дело, безусловно, полезное, но дело второе, после развития нравственного. Да, так и не иначе! Наш папочка… Папочка наш в воспитании своих детей придерживается определенной системы педагогики. Это метод личного примера – метод от противного, так сказать. Что и говорить, еще тот педагог наш папочка. Вот уже на протяжении многих лет своими поступками и поведением своим он демонстрирует как поступать и как вести себя не следует. Своим позорным житием… Как, неужели вы нас оставляете! – искренне удивилась Зоя Игоревна проявленному мужем намерению встать из-за стола.
– А как же ваше сокровище? – поинтересовалась она, сощурив глазки лукаво. Заинтригованный Федор Иванович замер в нерешительности. Он прекрасно понимал о каком «сокровище» зашла речь. О «сокровище» жидком, мутноватом, в банке. Спустя минуту и после некоторого колебания он уже вновь послушно сидел на своем месте. Зоя Игоревна внутренне ликовала. Выражение лица ее стало еще лучезарней. Глядя на нее, в эту торжественную для нее минуту, стоило сказать: вот уж воистину светлый человек!
– А знаешь, сыночка, о каком это сокровище мы только что с папой твоим разговаривали?.. – обратилась она опять всем вниманием к младшенькому, не забыв в нужном месте и вновь выждать паузу щекотливую. – О тебе, мой дорогой, – наконец произнесла она. (Федор Иванович в который раз выдохнул.) – О другом нашем сокровище, – продолжала Зоя Игоревна, – о Варе, которая, погляди, сидит, ничего не кушает: сразу видно, кто маму больше любит. Кто маму больше ценит. Мама сегодня у плиты полвечера провозилась, да будет известно кому-то. И никого о помощи мама, между прочим, не просила, каждый занимался своими, с позволения сказать, делами. Кто-то, умница, уроки учил, а кто-то… за закрытой дверью был чем-то занят таким… чем-то до боли предсказуемым. Одно из двух: может быть, и благим наставлениям старцев оптинских внимал этот кто-то, по наущению матери… – Зоя Игоревна бросила проницательный взгляд в ту сторону, где сидела Варя. – Но скорее всего, – продолжала она интонацией следователя, приготовившегося выдвинуть разоблачительную свою гипотезу, – скорее всего, бесовскому унынию предавался, и помышлениям суетным, и всяким иным неподобным вещам! Просто кто-то забыл, или вовсе не знает, что все беды происходят от гордости… и непослушания, что есть гордости пагубнейшая поросль. Кто-то мамиными нравоучениями и советами полезными всю жизнь пренебрегал. Теперь вот, пожалуйте – результатец… То-то, сыночка, – повернулась Зоя Игоревна опять к младшенькому. – Ты думаешь, спроста беспокойный наш папочка с некоторых пор благонравие выше всех наук ставит? Умудрен он горьким опытом. Так, Федор Иванович, правильно я говорю? – Зоя Игоревна посмотрела на мужа, потом на дочь, опять на мужа. Федор Иванович своим видом ничего другого не вызывал, кроме презрения. Варю как будто лихорадило. Ее даже на секунду стало жаль Зое Игоревне. Но нельзя было попускать, нельзя. Наступил момент решительный!