Зоя Игоревна вошла тогда с приветом, заключавшим в себе столько чувства!.. также и пожелание «всего самого хорошего!»
– Ну-ну, – буркнула Любовь Антоновна, окидывая подозрительным взглядом свою редкую и неожиданную гостью. Варя, скрестив руки на груди, смотрела выжидающе с другого конца комнаты и ни на шаг навстречу вошедшей матери не приблизилась. Миролюбивая Зоя Игоревна, давно привыкшая к невежеству окружающих, в том числе и прежде всего к грубости родственников, настроенная в сердце своем против накопления обид и хорошо помнящая, что «спасение наше состоит в ближнем», поспешила обнаружить основную причину своего прихода. Подойдя к столу, для исправления шаткости доукомплектованному дощечкой, лежащей под одной из ножек, она принялась один за другим заполнять стол гостинцами. Творог, масло, «золотую» сейчас гречневую крупу, муку, сахар (как только руки не оторвались от такого багажа у Зои Игоревны), лимон, апельсин, гранат (гранат!), мармелад, конфетки (лакомства для будущей матери) – все это препровождалось альтруистически настроенной женщиной с тем же глубоким чувством, с каким она обыкновенно кладет десятигривневую купюру на жертвенник перед иконой. Благодетель в своем проявлении всегда замечательна. Зоя Игоревна, умиленная и восторженная, казалась помолодевшей в этот момент (благодетель преображает человека). Она не знала, куда себя деть (благодетель скромна). Она, вся раскрасневшаяся, с места на место перелаживала продукты на столе, ступала ножками, она смотрела по сторонам, упорно избегая взглядов одаренных ею лиц (добродетель застенчива). Она…
– Крутится, как черт перед заутренней, – прошамкала беззубая Любовь Антоновна. Зоя Игоревна, слава Богу, эту чудовищную по своей необоснованности реплику, хорошенько, кажется, не расслышала и продолжала, что называется, сиять. Ей вдруг захотелось большего (добродетель вдохновляется сама собой). Ей захотелось совершить нечто возвышенное, пойти на жертву… Нет, сделать милость. «Милости хочу, но не жертвы», – говорил Господь.
– Доченька, – обратилась она к Варе надтреснутым от волнения голосом, – пошли домой!..
Она хотела сказать еще много чего в эту минуту: что она ее, Варю, прощает, если та обещает вести себя благоразумно в будущем. Она хотела сказать, что, хотя тот, кого в себе носит Варя и кого планирует в ближайшее время произвести на свет, хотя и результат преступной связи, но она, Зоя Игоревна, все равно готова усмотреть в нем Божье создание, невиновное, может быть, в грехопадении своей родительницы. Она хотела сказать, что она, Зоя Игоревна, готова взять на себя попечение. И даже попечение, да! А матери, горе-матери, самое лучшее будет найти себе приют в монастыре, – хотела посоветовать Зоя Игоревна, – потому как очень непросто, по ее мнению, будет теперь «спастись» ее дочери. И кроме того целое скопище душеспасительных изречений теснилось на языке Зои Игоревны, но горловой спазм, возникший от переизбытка добрых побуждений не дал ей возможности излить из себя все эти перлы, и кроме: «Доченька, пошли домой!», – ничего больше не смогла произнести словоохотливая Зоя Игоревна. Но и того, или именно того оказалось достаточно. Вся настороженность спала с лица Вари, и со словами: «я так не ожидала от тебя, мамочка!» – она бросилась в объятия Зои Игоревны. Это была умилительнейшая картина, способная растрогать любого ее очевидца.
– Ну-ну, – только и нашла что произнести недоверчивая Любовь Антоновна.
****
Варя отвыкла жить с матерью. Зоя Игоревна отвыкла жить с дочерью. К тому же с первого же времени возобновившегося их сожительства какой-то сгусток взаимного смущения, образовавшись, повис над ними в воздухе. Порыв внезапно нахлынувшего воодушевления быстро кончился и толика недосказанности обременила сразу обеих. Варя, по-настоящему тронутая неожиданно поступившим ей предложением, поразительным в своем немногословии, теперь, по факту свершившегося ее переезда, ждала подтверждения добрых намерений от матери: не слова, так жеста, не жеста, так черты, выражающих искреннюю и безусловную к ней расположенность. Зоя Игоревна, в свою очередь, тоже ждала: ждала от дочери слов признательности, ждала необходимых извинений, ждала слезных сожалений за проступки прошлого; настало самое время, как ей казалось, Варе покаяться, пред ней, пред матерью, она же, со своей стороны, научить и наставить на путь благий, на путь истинный давно была готова. За два дня всех этих ожиданий лед нисколько не тронулся. Времени было предостаточно, чтобы хорошенько все переосмыслить и покопаться в памяти. Всплыло среди прочих воспоминаний в голове у Зои Игоревны и Варино недавнее восклицание: «Я так не ожидала от тебя, мамочка!» – брошенное ею после того, как она, Зоя Игоревна, ее «мамочка», предложила ей свою заботу. «Что это такое: не ожидала? Как это, не ожидала? Почему это она от меня не ожидала? – недоумевала про себя Зоя Игоревна. – Какая глупая, дикая! Такая же, как и была, дикая! Не знаешь, чего и ждать от нее. Затаилась, смотрит, как зверек, того и гляди, бросится!»