Но только часть, а вот созданная Стэнфордом панацея могла разморозить всю информацию! И делала это. Человек под влиянием тройной короны препарата получал уникальную возможность прожить жизнь заново, всю жизнь или отдельные её эпизоды. Причём прожить не менее полно, ярко, не менее реально, чем наяву. Время переставало иметь значение, оно как бы исчезало, секунды транса субъективно могли вмещать годы.
Главное, однако, заключалось не в этом. Там, во «второй реальности» внутреннего мира, – ничуть не более иллюзорной, чем реальность «первая»! – человек мог вести себя по-иному, совершать не те поступки, которые он совершал когда-то, по-другому мыслить и действовать, опираясь на свой жизненный опыт и понимание мира. Человек не становился марионеткой, он сохранял свободу выбора и воли, вот только направленность его воли менялась. Жизнь, прожитая здесь, до встречи с могущественной панацеей Стэнфорда, представала как бы черновиком с множеством помарок. Панацея позволяла провести «работу над ошибками», а кто из людей втайне не мечтал о такой возможности?
Да, но что же станет критерием ошибочности? И здесь препарат, созданный его же руками, вновь удивил Стэнфорда.
«Нет, недаром панацея видится мне как единая корона из трёх связанных обручей, – думал Дик, рассматривая десять гран готового препарата, тёмно-фиолетовые тетраэдрические кристаллики, лежащие на донышке стеклянного бюкса. – Каждый обруч соответствует одному из уровней психики. Если использовать терминологию моего странноватого знакомца, профессора Фрейда, – подсознанию, сознанию и сверхсознанию. Обычно эти этажи разделены, а панацея объединяет их! Именно так, а результат объединения, по-моему, и называется душой».
Всё верно! Панацея, созданная Стэнфордом, растормаживала подсознание, но при этом оставляла его под контролем высших элементов психики. И человек под действием препарата хотел стать таким, каким он видел себя в идеале! И становился таким там, во «второй реальности».
Всегда есть у личности какие-то нравственные нормы и ориентиры, моральные принципы, пусть порой и не совпадающие с общепринятыми. Иначе это уже не человек, а злобное, опасное животное. Кстати, оно тем опаснее, чем большим интеллектом и волей наделено, но в таком случае лечить душу поздно – она уже умерла. А исцеление, в том числе духовное, возможно для чего-то живого!
Словом, Ричард Стэнфорд считал, что добился своего, и мечта, влекущая его с детских лет, сбылась. Это вещество могло пробуждать совесть, очищать душу, делать людей лучше. Приближать их к Богу, позволить расслышать отголоски мировой гармонии… Это ли не счастье?!
А ещё Дик вмонтировал в панацею трансформированные восьмиконечные звёздочки гекатина. Не из каприза, а по необходимости – без такой составной части тройная корона не проявляла активности. Теперь этот компонент поменял свои жутковатые свойства на прямо противоположные, он должен был включаться в самом конце действия панацеи, даря человеку, принявшему препарат, чувство высочайшей радости и полноты бытия.
Стоит ещё раз сказать: благодаря своим уникальным возможностям Ричард Стэнфорд был абсолютно уверен в том, что созданный им препарат будет работать именно так. Дик просто видел это, но вот проверить экспериментально не мог! Даже на себе, хоть такое желание возникало у Стэнфорда не раз и было необыкновенно сильным. Найти добровольца? Это не имело смысла, потому что поделиться своими впечатлениями, подтвердить правоту предвидений Ричарда человек, побывавший под воздействием препарата, уже не смог бы. Такой человек должен был заснуть вечным сном…
Да! Было у панацеи Ричарда Стэнфорда то самое особое свойство, мысль о возможности и даже неизбежности которого забрезжила в мозгу Дика ещё тогда, во время азиатского путешествия. Неизбежной расплатой за приём препарата должна была стать смерть. И, как ни старался давший себе слово Ричард заблокировать это свойство, ничего у него не получалось. Панацея либо была совершенно безопасной, но не работала, либо, в активной форме, работала, но в конце своей работы убивала. Нет, она не была ядом в обычном смысле этого слова. Просто человек под её влиянием тратил столько душевных сил, что жизнь угасала в нём. Просто-напросто без всяких видимых причин останавливалось сердце…