– Вот так обстоят дела, мой дорогой Дикки, – сказал Лайонелл после обмена приветствиями. Голос его тоже изменился, стал тихим и хриплым. Длинные фразы Лайонелл произносить не мог. Задыхался. – Даже вставать из этого кресла мне уже становится тяжело. Благодарю вас за то, что приехали навестить меня. Боюсь, что мы видимся с вами в последний раз. Что, страшен я, мой мальчик?
Стэнфорд молча наклонил голову. Слова утешения прозвучали бы сейчас нестерпимо фальшиво.
На душе у Дика было пасмурно, а в мыслях царил сумбур: тут смешались и жалость, и бессильное желание помочь, и тянущее чувство вины. Ричарду Стэнфорду было мучительно стыдно. Почему он тогда, при встрече с Майклом, придал словам сына мистера Генри так мало значения, отмахнулся от них?! Почему сразу же не бросился на помощь? Подождала бы его зарубежная поездка… Ведь спас бы он Лайонелла, наверняка бы спас, это Ричард видел совершенно чётко. Как видел и то, что сейчас помощь уже запоздала, момент упущен.
Дар не подвёл Стэнфорда, острота его особого взгляда не притупилась, да и не нужна была в данном случае изощрённая диагностика. Это рак, застарелый и запущенный, давший метастазы повсюду. Не так уж важно, где находился первичный очаг… Сейчас гибельный пожар уже распространился по всему телу, и его не погасить даже ему, Ричарду Стэнфорду.
– Мне бывает очень и очень больно, Дикки, – тихо сказал Лайонелл. – Когда-то я осуждал вашего отца за то, что граф пристрастился к морфию. Вы ведь знали об этом?
– Знал, мистер Лайонелл, – так же тихо ответил Ричард.
– А теперь я сам не могу без него! Одна надежда – я просто не успею впасть в наркотическую зависимость. Благодарение Богу, мои мучения скоро закончатся.
Генри Лайонелл произнёс эту фразу спокойно, безо всякой рисовки, как человек, прекрасно знающий, что его ждёт, и смирившийся со своим знанием.
– Я не так уж боюсь смерти, Дикки, – грустно, но твёрдо продолжил мистер Генри. – Пожалуй, уже совсем не боюсь, даже тороплю её, как освобождение от страданий. Они ведь порой становятся невыносимы. Скажу вам больше, милый Дик, я бы сам ушёл из жизни, если бы такой поступок не был страшным грехом. Хоть пожить, конечно, хотелось бы. Но не так!
Лайонелл слабо повёл тонкой, почти прозрачной рукой, его высохшие губы чуть растянулись в печальной улыбке.
Ричарда словно пробило высоковольтным разрядом. Лишь колоссальным усилием воли Стэнфорд сумел загнать свои эмоции вглубь, не показать, как сильно подействовали на него слова смертельно больного старого адвоката.
– Пожить ещё… – медленно повторил он и заглянул в глубокие глаза Генри Лайонелла. – А вы хотели бы, мистер Лайонелл, прожить свою жизнь сызнова и прожить её лучше? А потом угаснуть, тихо и без боли, счастливо и безгрешно соединиться с Богом?
– Я мечтал бы об этом, милый мальчик, будь в подобных мечтах хоть какой-то смысл. – Лайонелл слабо пожал плечами. – Увы! Остаётся только следовать заветам моих любимых стоиков… Меня ожидает очень тяжёлое время, Дикки. Медленное и трудное умирание. Молю Бога, чтобы он дал мне силы умереть достойно!
«Смысл? Ещё какой смысл, дорогой Лайонелл!» – Ричард чувствовал острую радость, несмотря на всю её неуместность в такой момент. Хотя почему неуместность?! Стэнфорд очень тепло относился к Генри Лайонеллу, почти любил его. И вот Ричард осознал, как и насколько он может помочь своему старшему другу и опекуну. Ещё бы Ричарду не радоваться!
«Великий Боже, какое счастье, что я прихватил с собой немного препарата! – думал Дик, автоматически отвечая на расспросы Лайонелла о лондонской жизни и дальнейших планах. – Словно подсказал кто! Я отплачу вам за всё добро, которое вы делали мне. Вам больше не придётся страдать, дорогой Генри, вы не совершите никакого греха и умрёте чудесной смертью. Богом клянусь, я даже немного завидую вам, милый мой друг!»
Ричард провёл с мистером Лайонеллом весь день. Он очень сердечно распрощался с больным адвокатом, правда, скорейшего выздоровления ему желать не стал. Не было никакого смысла в пошловатом лицемерном сюсюканье. Ричард знал – в этом мире он уже никогда не встретится с Генри Лайонеллом, и совершенно не огорчался из-за этого. Стэнфорда переполняла радость и чувство выполненного долга: на этот раз его панацея досталась более чем достойному человеку! И его препарат принесёт то, ради чего он был создан: награду и освобождение.