— И узнавала… и даже задаток дала, — тихо, почти шепотом призналась она.
Услышав это, я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.
— Задаток? Зачем? Пелагея, я же русским языком просил: просто узнать цену! Выяснить, как он все провернет! Какого черта ты полезла с деньгами?
Она вскинула голову. В ее глазах блеснули злые, отчаянные слезы.
— А что мне было делать, Сенька⁈ — с надрывом, защищаясь, бросила она. — От тебя вестей не было! День проходит, другой… Я ж извелась вся! Думала, забыл ты про нас или бросил! Пошла я на встречу с этим… тлей канцелярской. А он мне прямо в лоб: дело срочное, говорит, горит! Твой миленок вот-вот на этап пойдет.
Пелагея судорожно сглотнула, кутаясь в мокрую шаль.
— Сказал, надо пятьдесят рублей прямо сейчас. Срочно, то есть. И тогда он сегодня же устроит перевод Гришки из лазарета на кухню! Сказал, потом поздно будет. А с кухни, говорит, уже легко его выкупить вчистую. Я свои двадцать пять рублев отдала… И серьги… Серьги золотые, что ты подарил, тоже ему всучила. Он клялся, что вечером Гришка уже на кухне будет…
Она вдруг закрыла лицо руками и затряслась в беззвучном плаче.
— Только с тех пор о нем ни слуху, ни духу, Сенька! Вчера к управлению бегала, так меня городовые взашей прогнали. Видно, обманул он меня, Сеня. Обчистил до нитки, пользуясь горем бабьим…
Слушал я её сбивчивый, жалкий лепет, и внутри всё переворачивалось от холодной, циничной злости. Классика. Чистая, хрестоматийная классика развода.
Когда тебе говорят: Надо срочно, прямо сейчас, завтра будет уже поздно — это верный признак того, что тебя стригут, как овцу. Лоха нужно держать в панике, чтобы он не успел опомниться, включить голову или навести справки.
Да и если хоть на секунду пораскинуть мозгами: какая, к дьяволу, кухня⁈ Рябой с распоротым животом лежит в лазарете, он дышал то через раз, не то что картошку чистить или тяжелые котлы таскать! Но Пелагея мозги не включала. Она просто баба, обезумевшая от страха за своего мужика, готовая схватиться за любую, самую гнилую соломинку.
Досадливо поморщившись, я подавил в себе желание высказать ей всё, что думаю о её умственных способностях. Сейчас от этих нравоучений не было никакого толку.
— Тихо, — я жестко взял её за худые, трясущиеся плечи и слегка встряхнул. — Слёзы утри. С этой канцелярской гнидой мы потом разберемся. Я ему твои серьги поперек горла вставлю. А сейчас слушай меня и запоминай каждое слово.
Пелагея судорожно всхлипнула, но затихла, преданно глядя мне в глаза.
— Врач в больнице, тот самый, что Гришку с того света достал, дал нам три дня. Максимум. Потом Рябого выпишут по бумагам, переведут в пересыльную тюрьму, а оттуда — этап. И всё, поминай как звали. Значит, вытаскивать его будем сами, прямо из Александровской.
Она испуганно захлопала мокрыми ресницами:
— Сами? Да как же…
— Это уже моя забота, — отрезал я. — Твоя задача другая. Ты в своем прачечном деле всех знаешь. Слухи, подряды, кто кому стирает — всё на виду. Немедленно бросай свои корыта на Фонтанке и землю носом рой, но найди ту прачечную, у которой сейчас казенный подряд на стирку белья из Александровской больницы. Тифозного, холерного, окровавленного — любого.
Пелагея испуганно кивала, глядя на меня круглыми глазами.
— Как найдешь — лезешь туда. Хоть полы бесплатно мыть нанимайся, хоть хозяйке в ноги падай, хоть приплачивай. Мне плевать как, но ты должна стать там своей. А потом находишь тех, кто ездит на телеге за грязным бельем в больничный двор. И покупаешь с потрохами. Чтобы в нужный день возница или кто там ездит заболел, запил или ослеп, и поеду я.
Сунув руку за пазуху, я достал свой запас. Отсчитал две плотные, хрустящие бумажки по двадцать пять рублей и вложил в её мокрые, покрасневшие от ледяной воды руки.
— Вот тебе. Сделай всё, что нужно. Но через два или три дня мы с тобой должны въехать в ворота Александровской больницы за грязным бельем. Поняла?
Она посмотрела на деньги, потом на меня. Вся её былая жалкая покорность мгновенно исчезла. Пальцы с обломанными ногтями мертвой хваткой впились в купюры. Ради своего она сейчас была готова зубами глотки перегрызть.
— Поняла, Сенька, — голос её перестал дрожать, налившись глухой, отчаянной сталью. — Найду. Из-под земли достану.
— Как всё устроишь. — Беги в приют князя Шаховского, спросишь Ипатича, дворника. Ему на словах передашь, что всё готово и что бы он мне передал.
— Сделаю. Всё сделаю в лучшем виде, — Пелагея суетливо спрятала деньги на груди. Глаза её уже лихорадочно бегали, в уме она явно перебирала знакомых товарок и хозяек прачечных дворов.