На перекрестках уже вовсю шипели рожки газовых фонарей. Мимо нас со звоном колокольчиков и тяжелым стуком копыт прогромыхала вечерняя конка, битком набитая уставшим за день людом. Из приоткрытых дверей многочисленных кабаков и трактиров вырывался желтый свет, густой запах жареного мяса и гул пьяных голосов.
Жизнь здесь била ключом. Навстречу нам попадались спешащие домой мастеровые с котомками, стайки смеющихся модисток, а иногда и господа в дорогих бобровых воротниках, брезгливо обходящие лужи.
Мы старались не отсвечивать, двигаясь тенями вдоль стен. Я шел налегке, чуть впереди, цепким взглядом сканируя улицу. Пацаны сутулились больше обычного. Васян, Кот, Упырь, Спица и Шмыга.
Я жестом велел им свернуть в узкий, темный проходной двор, уводящий в глубь квартала. Нам нужно было срезать путь и окончательно подготовиться, перед тем как вынырнуть на сверкающий огнями Невский проспект, к главной лавке Амалии.
В проходном дворе было тихо и сыро. Я остановился, дожидаясь, пока пацаны подтянутся, и рефлекторно провел рукой по груди. Под жилеткой, в новенькой кобуре, тяжело покоился револьвер. В правом кармане куртки лежал стилет.
— Сеня… — Голос Шмыги предательски дрогнул. — А может, ну его? Пожар — дело страшное…
— Спужался? — нахмурился Васян, нависая над ним.
— Да не, я че, я ниче… — Шмыга шмыгнул носом, озираясь. — Просто я помню, как на Песках бараки зимой горели. Ночью занялось. Люди голышом на мороз выскакивали, кто в чем спал. Бабы выли… И вот стоишь и думаешь: то ли в огне сгореть, то ли в сугробе голым насмерть замерзнуть. Страшно это, Сеня.
Упырь, хмуро поддакнул из темноты:
— Прав он. Бывало, целые улицы выгорали. Огонь — он дурной, никого не жалеет.
В подворотне повисла тяжелая пауза. Пацаны мялись.
— А как по-другому, Шмыга? — Я заговорил негромко, но так, чтобы каждое слово вбивалось как гвоздь. — Убивать ее пойти? Так мы не мясники и не душегубы. Она хоть и гнилая, а смерти не заслужила. А вот урока — еще как.
Я шагнул ближе, обводя их напряженные лица взглядом.
— Думаете, я хочу людей заживо сжечь? Нет. У Амалии лавка каменная. Склады с добром сверху да в подвале. Никто там не спит, люди не пострадают. Сгорит только ее товар и ее спесь.
Сделал паузу, позволяя словам осесть, а затем ударил по самому больному:
— Или вы думаете, она хоть раз кого-то пожалела? Спица! А ну, подними голову!
Пацан вздрогнул. В тусклом свете уличного фонаря жутко блеснул багровый, стянутый шрам на его щеке. След от раскаленного утюга. Щедрый подарок от немки. Спица рефлекторно потянулся рукой к изуродованному лицу, словно фантомная боль снова обожгла кожу.
— Она жалела, когда тебе в лицо раскаленным железом тыкала? — жестко, безжалостно спросил я. — Или когда выгнала, мол, пугаешь людей? Кота на мостовую вышвыривала со смехом! Нет. Для таких, как она, мы грязь под ногтями. Хуже животных!
Кот злобно скрипнул зубами, Спица исподлобья кивнул, опуская руку от обожженной щеки. Сомнения начали испаряться, сменяясь праведной, холодной яростью.
— Это акт устрашения, парни. Показательная порка, — добил я их сомнения главным аргументом. — Барыги должны увидеть: с нами шутки плохи. Пусть смотрят на угли и мотают на ус. До них должно дойти: легче заплатить нам малую долю и спать спокойно, чем потом пепел по ветру пускать. Фараоны им убытки не возместят, полиция товар из углей не достанет.
— И то верно, — басом выдохнул Васян. — Пусть знают наших.
— Вот именно, — я удовлетворенно кивнул. Боевой дух был восстановлен, лишний мандраж ушел. — А теперь, остудили головы. Переходим к делу.
Я посмотрел на Кота, в глазах которого снова заплясал привычный уличный азарт, и негромко спросил:
— Кот. Вот разбили мы витрину. Швырнули гостинец. Полыхнуло так, что на соседней улице светло стало. Твои действия?
Кот непонимающе моргнул, словно я спросил очевидную глупость.
— А че тут думать? Ноги в руки — и ходу! — Он лихо сплюнул в темноту. — Дадим деру дворами, хрен они нас догонят.
Я едва заметно покачал головой.
— Запомните первое правило. — Мой голос прозвучал тихо. — Бросить бутылку — это десятая часть дела. Любой дурак может кинуть и побежать. А вот как уйти так, чтобы потом спокойно спать, а не гнить на каторге. Это уже иное.
Шагнул ближе, нависая над парнями.
— Невский — это не Лиговка и не Пески. Тут легавых что блох. И одно дело стекла побить, а дать прикурить — совсем иное. Если рвануть вслепую, куда глаза глядят, вы через сто шагов сами прыгнете в объятия городовому. Плохо мы знаем эти места, чтобы легко уйти.