Хирург привычным, уверенным движением направил тупой Бульдога на сжавшегося трупореза. Глаза Ивана Казимировича за стеклом пенсне смотрели холодно и профессионально-оценивающе.
— Поверь, голубчик, — процедил Зембицкий ровным, зычным голосом. — Моя рука дрожит еще реже, чем у него. Открывайте засов.
Тяжелая железная створка со скрежетом поддалась. Вырвавшись на морозный воздух, я с жадностью втянул в себя. Быстро, в несколько злых движений стянул с плеч казенный балахон и швырнул воняющую хламиду рядом с входом. Оставшись в своем пальто, привычно застегнул пуговицы, пряча тяжелый револьвер обратно в кобуру.
Огляделся. Наша телега уже стояла у крыльца инфекционных бараков. Васян и Пелагея зря времени не теряли: чистый груз сдали, и теперь здоровяк с натугой закидывал в кузов тяжелые, мокрые тюки.
Тут же направился к ним с уверенным и не зависимым видом, подойдя вплотную к повозке. На голых досках, лежал свернутый рулоном плотный клеенчатый мешок.
— Доделывай Вася, — скомандовал я, обрывая погрузку. — Подгоняй задом прямо к крыльцу мертвецкой, — вон туда указал я на черный вход. Вплотную. Быстро.
Гигант без лишних слов бросил смердящий тюк в кузов, взлетел на козлы и натянул вожжи. Мерин всхрапнул и двинулся вперед. Через три минуты телега стояла у черного хода мертвецкой.
Я распахнул тяжелую дверь морга. Васян с глухим топотом ввалился следом, крепко сжимая под мышкой свернутый рулоном клеенчатый мешок.
В секционной ничего не изменилось. Статус-кво сохранялся идеальный: потный, серый от ужаса Дядька все так же затравленно вжимался в косяк, а посреди зала невозмутимым изваянием высился Зембицкий. Доктор, брезгливо кривя губы, уверенно держал на мушке скукожившегося трупореза, контролируя каждое его движение.
— Пакуем прямо здесь, — коротко скомандовал я здоровяку, кивнув на цинковый стол. — Нечего на улице светить, мало ли чьи глаза во дворе окажутся. Раскатывай.
Васян в одно движение развернул прямо поверх холодного металла, вплотную к бесчувственному Рябому. В четыре руки мы перевалили тяжелое тело на плотную, не пропускающую ни воду, ни воздух ткань и начали быстро пеленать арестанта, надежно изолируя его от внешнего мира и больничной заразы.
— Оставь щель, — бросил я, перехватив руку здоровяка, когда тот уже потянулся затягивать верхнюю горловину у самого лица. — Ему дышать надо. Иначе живым не довезем.
Васян послушно ослабил суровую нитку, оставив у побелевших губ Гришки зазор.
Убедившись, что кокон запечатан на совесть, мы подхватили потяжелевший клеенчатый куль с двух сторон. Глухо ступая сапогами по кафелю и стараясь не задеть углы, вынесли «куколку» из подвала прямо на морозное крыльцо и с натугой опустили на самое дно кузова.
Уложив запечатанную «куколку» на самое дно, Васян развернулся к куче инфекционного белья. Здоровяк подхватил самый зловонный, пропитанный сукровицей тюк и безжалостно швырнул его прямо поверх клеенки.
Густая, мутно-розовая капля сорвалась с грязной холстины и шлепнулась на чистую ткань всего в паре дюймов от оставленной для дыхания щели. Я инстинктивно подобрался, оценивая риски, но промолчал. Маскировка выходила идеальной — ни один нормальный человек в здравом уме не полезет ковыряться в тифозных простынях. За первым тюком в кузов полетел второй, затем третий, пока на дне фургона не выросла бесформенная, смердящая гора.
Я затянул задний полог телеги и обернулся к дверям морга.
На пороге, вцепившись побелевшими пальцами в косяк, стоял бледный, потный Дядька. Я достал из кармана обещанный серебряный полтинник и небрежно щелкнул по нему большим пальцем. Монета блеснула в воздухе и со звоном упала прямо к грязным сапогам трупореза.
— Заработал, — холодно припечатал я, глядя ему в глаза. — И помни: я не шучу.
Перед тем как уйти, я сделал шаг обратно в полумрак секционной, вплотную приблизившись к Зембицкому.
— Жду вас сегодня, Иван Казимирович, — едва слышно, одними губами процедил я, чтобы слова не улетели дальше ушей эскулапа. — Как договаривались. Остаток гонорара будет ждать на месте.
Доктор едва заметно кивнул, не сводя холодного взгляда с трупореза.
— Подержите эту подвальную крысу на прицеле еще минут пять, пока мы не пройдем кордон, — так же тихо, не разжимая зубов, добавил я. — Для страховки. А если потом, когда мы уедем, он вдруг осмелеет, побежит к начальству и начнет вопить… Пусть орет. Кому они поверят? Его пьяное слово против слова уважаемого хирурга. Спишете его бредни на белую горячку и тяжелый перепой.