Пелагея судорожно сглотнула. Истерика ушла, на дне черных глаз снова появилась осмысленность и звериная готовность выгрызать жизнь для своего мужика. Девка молча кивнула, тяжело поднимаясь с колен и отряхивая грязный подол.
Бросив на телегу последний тоскливый взгляд, она развернулась и медленно зашагала в сторону сушилен, растворяясь в густом, едком мыльном паре прачечной.
Я завязал полог и запрыгнул на козлы рядом с хмурым Васяном.
— Давай, Вася. Домой.
Тяжелые колеса с хрустом перемалывали грязный петербургский снег. Повозка, мерно покачиваясь, катилась по запутанным переулкам прочь от прачечной Хрулева.
Я сидел на козлах вполоборота, намертво впившись взглядом в пустой, если не считать запечатанного кокона, кузов. В это темное время люди боялись злых духов, сглаза. Но я-то знал. Тифозная вошь или холерный вибрион, случайно зацепившийся за доски, — это смертный приговор, от которого не откупишься ни серебром, ни свинцом.
— Как приедем во двор, слушай мою команду, — негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось в мозг, отчеканил я, перекрывая стук копыт. — Берешься за телегу. Клеенку — в печь. Парусину, которой кузов накрывали, снять и туда же, в огонь. Да и телегу бы по-хорошему сжечь.
Васян, до этого угрюмо погонявший мерина, резко обернулся. Его широкое, обветренное лицо исказила гримаса искренней, почти физической боли. Мои слова прозвучали как лютая ересь.
— Сень, ты ошалел вконец⁈ — возмущенно прохрипел он, едва не выронив вожжи. — Какая печь⁈ Парусина таких денег стоит, мы ж за нее полновесным рублем платили! А телегу жечь, это… Это…
Хозяйственная жаба Васяна взбунтовалась. Он просто не понимал, с чем мы только что играли в рулетку.
Я молча подался вперед. Моя рука скользнула к его шее, жестко сгребла грубый воротник, с силой притягивая здоровяка. Наши лица оказались в считаных дюймах друг от друга.
— Вась, ты смерти не боишься? — произнес я тихо, почти шепотом, от которого здоровяк мгновенно осекся и побледнел. — Мы возили не просто вещички. Если от этого сляжет хоть один пацан в приюте, заставлю тебя копать могилы. Своими руками.
Я чуть ослабил хватку, но взгляд не отвел.
Васян подобрался, хозяйственность в нем не унималась. Я же чертыхнулся и понял: придется идти на компромисс или ломать его.
— Ладно, тогда так. Телегу зальешь крутым солевым раствором, выдраишь жесткой щеткой до заноз. Потом возьмешь чистой водки и протрешь все от борта до борта, каждую щель зальешь. И только после этого — мылом и кипятком. Понял? Ты сделаешь все в точности так, как я сказал. До последней капли водки. Или я сам сожгу твою драгоценную телегу дотла, прямо посреди приюта. Усек?
В глазах гиганта промелькнул суеверный ужас. Он, тяжело сглотнув вставший в горле ком, мрачно кивнул.
— Усек, Сень… Сделаю, как велишь. Не пали телегу.
Я медленно разжал пальцы, отпуская его воротник, и откинулся назад на сиденье.
— Парусину снимешь, найдешь корыто и вымочишь в соляном растворе, а потом на холодок, чтобы промерзла, дальше стирка с мылом — и сделаешь все сам! Гони, у нас еще пациент не оприходован.
Знакомый двор приюта встретил нас утренней тишиной. Васян, не сбавляя хода, виртуозно заложил вираж и загнал подводу прямо в ворота сарая. Я спрыгнул на землю и с глухим стуком прикрыл ворота.
— Вытаскивай, — бросил я, забираясь в кузов.
Мы в четыре руки ухватились за края клеенчатого кокона и без церемоний сбросили его прямо на земляной пол. Тело гулко ухнуло. Я присел на корточки, выхватил из-за голенища нож с и безжалостно полоснул по суровым ниткам. Толстая ткань разошлась с противным треском. В нос снова ударил спертый, застоявшийся больничный дух.
Гришка лежал перед нами в каких-то невообразимо грязных, серых лохмотьях.
Васян брезгливо сморщился, замешкавшись. Я, коротко матюгнувшись сквозь зубы, сам пустил лезвие в ход. Нож с хрустом распарывал заскорузлую от крови и пота казенную ткань. Хладнокровно срезая с арестанта все до последней нитки, я старался не касаться кожи. Смердящую клеенку и больничное тряпье мы тут же сгребли сапогами в кучу, в самый угол сарая — на немедленное сожжение в печи.
Теперь перед нами лежал абсолютно голый, бледный как полотно мужик с уродливым швом на животе.
— Тащи воду. Из бани, — жестко приказал я здоровяку.
Через пару минут здоровяк вернулся, тяжело дыша, и с лязгом поставил на доски полное ведро, в котором плавал лед.
Я перехватил дужку и, не тратя времени на сантименты, с размаху окатил Рябого прямо через мешковину.