— Грех блуда сие место поразил… Изыди скверна…
А возле дверей распоряжался самый полезный для нас визитер. Хмурый, замотанный человек в мешковатом пальто. Потертый кожаный саквояж лежал прямо на грязной ступеньке. Врач бесцеремонно задирал рубаху перепуганному малышу, щупая живот ледяными пальцами.
Зембицкий окинул комиссию цепким взглядом, задержался на фигуре медика и довольно ухмыльнулся.
— Коллега мой знакомый, — негромко бросил он мне. — С ним можно договориться.
Мы двинулись вперед.
Доктор не стал терять времени. Расправил плечи и пустил в ход свой лекторский баритон:
— Коллега! Оставьте мальчишку, бегите отсюда! У нас эпидемический паротит в тяжелейшей форме!
Слова ударили по двору. Врач тут же отпрыгнул от мальца, который понял, что оказался на свободе, и тут же шмыгнул в приют.
Генерал крутнулся на каблуках. Лицо старого служаки налилось дурной кровью. В его глазах читалась железобетонная уверенность: им нагло врут.
— Какая еще эпидемия⁈ — рявкнул генерал. Трость с треском впечаталась в брусчатку. — Спектакль для дураков решили разыграть? Думаете, я этих фокусов не видел? Заврались мерзавцы.
Он выбросил руку в сторону оцепеневшего лекаря:
— Немедленно внутрь! Лично освидетельствовать каждого мнимого больного! За саботаж пойдете под суд!
Медик сглотнул ком в горле, но устав есть устав. Он обреченно шагнул к крыльцу.
Я подобрался. Но Зембицкий лишь пренебрежительно цокнул языком. Хирург неторопливо достал из кармана платок, снял пенсне и принялся протирать стекло. Его спокойствие бесило генерала больше любого крика.
— Разумеется, ваше превосходительство. — Голос доктора источал яд. — Мы, эскулапы, люди расходные. Идите, коллега. Долг зовет.
Он водрузил пенсне на переносицу и смерил комиссию препарирующим взглядом.
— Только когда через неделю господа проверяющие слягут с лихорадкой… а их мужское достоинство раздует до размеров астраханской дыни с последующим полным бесплодием — чур, ко мне на Моховую не приходить. Я за такие запущенные случаи не берусь.
Над двором повисла тишина.
Генерал замер. Багровый румянец покидал его щеки, уступая место пепельной бледности. Он наверняка не боялся пуль, но сейчас перед ним разверзлась бездна совершенно иной угрозы.
Однако маховик системы уже раскрутился. Приказ прозвучал при свидетелях. Отступить сейчас — значит, потерять лицо.
Генерал скрипнул зубами и кивнул подчиненному.
Зембицкий снисходительно усмехнулся и приглашающе указал на дверь. Два врача молча скрылись в полумраке приюта.
Тяжелая дверь захлопнулась, отрезая нас от внутреннего помещения. Во дворе повисла тишина, прерываемая лишь завыванием стылого ветра. Время растянулось. Зембицкий явно не спешил, грамотно торгуясь с коллегой.
Генерал мерил шагами двор. Его челюсть ходила ходуном. Ему физически требовалось выместить на ком-то бессильную злобу. Владимир Феофилактовича уже вжался в стену, окончательно слившись со штукатуркой. Господин в цивильном спрятался за воротником пальто.
Тяжелый взгляд генерала остановился на мне. Я стоял ровно, не пряча глаз и не горбя спину. В этом времени так смотреть не полагалось.
— А это еще что за фрукт? — брезгливо процедил протоиерей, кутаясь в рясу. — Чего смотришь волком, отрок? Гордыня так и прет. Кто таков?
— По хозяйственной части, — ровно ответил я. — Решаю нестандартные вопросы.
— Я тебе покажу нестандартные! — взорвался генерал. Дурная кровь вновь залила его лицо. Трость со свистом рассекла морозный воздух. — Щенок! Городовой! Всыпь мерзавцу горячих, чтоб умылся!
Цербер хищно оскалился, он давно ждал команды. Шагнул ко мне, на ходу стягивая с правой руки плотную кожаную перчатку.
Я не шелохнулся. Лишь чуть вздернул подбородок, встречая колючий взгляд полицейского.
— Бейте. — Мой голос прозвучал обманчиво тихо, но услышали его все. — Я на днях одному борзописцу весьма занятную услугу оказал. Он как раз жаловался, что на первую полосу ставить нечего. Прямо вижу этот заголовок крупным шрифтом: «Боевой генерал приказал забивать сирот прямо в чумном бараке».
Городовой споткнулся. Занесенная рука с зажатой перчаткой нелепо зависла в воздухе.
— Ах ты ж дрянь… — выдохнул генерал, сжимая набалдашник трости до побелевших костяшек.
Вперед спешно выступил священник.
— Остыньте, Алексей Кузьмич! — протоиерей вскинул руки, отгораживая меня от городового. — Не марайте руки о сию скверну!