Из парилки грохнул густой бас Васяна, мгновенно потонувший во всеобщем хохоте. Сивый смеялся до слез, держась за живот и стараясь не дергать больной ногой.
Я сидел на верхней полке, вдыхая обжигающий воздух, и смотрел на них сквозь белесую пелену пара. Никакой иерархии в этот момент не существовало. Была просто стая, почти семья.
Когда мы вывалились из предбанника во двор, вечер уже окончательно вступил в свои права. Густая морозная тьма накрыла Петербург, проглотив очертания приюта. Стылый ветер обжигал легкие, но тела, раскаленные докрасна, холода совершенно не чувствовали. От наших распахнутых курток валил густой пар. Мы молча, быстрым шагом пересекли двор и поднялись на чердак через кладовую приюта.
Я стянул с шеи влажное полотенце и обвел взглядом своих людей. Распаренные, уставшие, но довольные.
— Помылись, выдохнули, посмеялись, — негромко произнес. — Вы сегодня выложились, молодцы.
Пацаны радостно загудели и начали расползаться по кроватям. Но я прекрасно помнил, что мы все еще сидим на пороховой бочке.
— Однако сегодня будем дежурить. — Я постучал костяшками по полу, привлекая внимание. — На чердаке у нас гость, за ним нужен пригляд. Каждые два часа смена. Глаз не смыкать, слушать каждый шорох. Кот, заступаешь первым. Спица, меняешь его в полночь. Потом Бяшка, я, а с утра Упырь.
Поднявшись, я подошел к Рябому. Он все еще находился в глубокой отключке, хотя тяжелое, хриплое дыхание говорило о том, что действие лошадиной дозы лауданума постепенно сходит на нет.
Я присел на корточки рядом, вглядываясь в осунувшееся, серое лицо. Заострившиеся скулы, запавшие глаза. Почему он так долго не приходит в себя? Ответ напрашивался сам собой: ранение в живот, дикая потеря крови плюс общее истощение организма. Все это вытянуло из него все соки, и теперь тело просто вырубило рубильник.
Проверил повязку — кровь не сочилась. Жить будет. Если, конечно, сам не наделает глупостей, когда очнется.
Ночь тянулась медленно, под мерное потрескивание дров и завывание ледяного ветра.
Наступило тихое морозное утро. Бледный, сизый свет начал пробиваться сквозь щели под крышей, выхватывая из полумрака стропила и пыльные углы. Приют внизу постепенно просыпался — послышались первые приглушенные шаги, скрип половиц.
Я открыл глаза и сел на своем одеяле, мгновенно сбрасывая остатки сна.
На продавленном матрасе сидел Рябой.
Он тяжело опирался спиной о стену. Лицо бледное, как у мертвеца, на лбу блестит холодная испарина, грудь тяжело вздымается. Но взгляд…
Взгляд у него был абсолютно осмысленный. Цепкий, колючий, настоящий волчий взгляд. Он молча сканировал чердак, оценивая обстановку.
А в двух шагах от него на перевернутом деревянном ящике замер Упырь.
Пацан сидел неестественно прямо, напряженный, как сжатая до предела пружина. Он сверлил гостя тяжелым, немигающим взглядом. Его правая рука, скрытая от Рябого полой куртки, лежала на рукояти ножа. Я с первого взгляда понял эту позу: одно неверное или резкое движение Рябого, и Упырь без колебаний всадит ему нож в шею. Рябой из-за угла обзора и слабости ножа не видел, но явную угрозу от угрюмого подростка точно чувствовал.
Я поднялся на ноги. Хрустнул затекшей шеей и негромко скомандовал остальным пацанам, которые уже начали шевелиться на своих лежанках:
— Подъем.
Сонная стайка быстро подобралась. Я кивнул на лаз:
— Дуйте вниз. Пожрите, умойтесь. Упырь, ты тоже свободен.
Упырь нехотя оторвал взгляд от Рябого, медленно спрятал нож и молча кивнул. Через минуту тяжелая доска лаза со скрипом встала на место. Мы остались одни.
Только треск поленьев в печурке нарушал повисшую тишину. Я неспешно пододвинул ящик, на котором только что сидел Упырь, устроился напротив Рябого, опираясь локтями о колени, и спокойно произнес:
— Ну что… поговорим?
Глава 11
Глава 11
На чердаке повисло тяжелое молчание.
Я опустился на освободившийся ящик. Нож покоился в голенище сапога. Оружие под рукой успокаивало. Сложив руки на груди, я принялся молча изучать Рябого.
Григорий рыскал взглядом по углам. Он явно пытался понять, где оказался, и одновременно вглядывался в мое непроницаемое лицо. Дышал бандит с видимым трудом. Вид имел болезненный: землистая кожа туго обтянула череп, на лбу выступила холодная испарина.
Наконец его колючий взгляд остановился на мне. Потрескавшиеся губы с усилием разлепились.
— Ты меня вытащил? — прохрипел он.
Я чуть склонил голову, не меняя позы.