— Арсений… — Паланто поднял на меня глаза, в которых плескалось почти религиозное обожание. — Я… я в долгу… Век не забуду! Руки готов целовать!
— Оставьте, Иван Ермолаевич. — Я поморщился, аккуратно прикрывая дверь. — Главное — девчонка цела. Рассказывай, Мари, что там случилось? Мы к трактиру подоспели, когда оттуда уже народ врассыпную кинулся. Говорят, налет?
Мари отстранилась от деда, вытирая кулачками запекшиеся слезы. Ее мелко потряхивало, а голос срывался на свистящий шепот.
— Там… там ад был, дедушка! — зачастила она, испуганно озираясь. — Купец этот, Афанасий, он заставлял нас… а потом двери как лопнут! И ворвались они…
Она запнулась, ее глаза расширились от свежего воспоминания.
— Страшные такие! Огромные! Плечи — во-от такие, в двери еле пролезли! Душегубы настоящие! Лица платками замотаны, одни глаза горят, как у бесов из преисподней! Один как закричит, как выстрелит! Барину бутылку в пыль разнес, а охраннику — он такой здоровый был, с медведя — ногу прострелил насквозь! Кровь фонтаном, дым, вонь…
Кот за моей спиной кашлянул в кулак, пряча ухмылку. Я же сохранил на лице маску глубокой, искренней озабоченности.
— Здоровенные, говоришь? — Я сочувственно покачал головой и тяжело вздохнул. — Совсем распоясалась босота. Средь бела дня людей крадут, в кабаках стреляют… Куда только полиция смотрит? Вот ведь времена настали — честному человеку по улице не пройти, чтобы на подобных не наткнуться.
— Да-да! — Мари закивала так рьяно, что чуть не свалилась. — Они грабить пришли, а нас выгнали… Я бежала так, что ног не чуяла!
Я переглянулся со Спицей. Тот стоял, опустив голову, и старательно изучал носки своих сапог.
Вечер определенно удался.
Я дождался, пока первый приступ дедовских рыданий утихнет, а Мари, всхлипнув в последний раз, уткнется носом в несвежий платок. Сентиментальность — штука хорошая для романов в мягкой обложке, но у нас тут суровая проза жизни, а время, как известно, имеет свойство утекать сквозь пальцы быстрее, чем ворованный спирт.
— Ладно, Иван Ермолаевич, сопли в сторону. — Я подошел к верстаку, бесцеремонно отодвинув в сторону коробку с мелкими жемчужинами. — Раз уж все дома и почти здоровы, перейдем к делам нашим скорбным.
Старик вздрогнул, вытер глаза рукавом и попытался придать лицу выражение профессиональной готовности. Получалось пока скверно, но он старался.
Не оборачиваясь, шикнул на внучку, и та, ни слова не говоря, исчезла за неприметной дверцей, оставляя нас одних.
Я залез во внутренний карман пальто и выложил на сукно массивные золотые часы. Павел Буре.
— Смотри сюда, — ткнул я пальцем в крышку. — Крышку нужно перелицевать так, чтобы родная мама-мастерская не узнала, как мы и говорили. Главное — чтобы вещь умерла и родилась заново.
Паланто осторожно, словно священный грааль, взял часы дрожащими руками. Профессиональный инстинкт сработал быстрее рассудка: он тут же вставил в глаз лупу и приник к механизму.
— Сделаю, Арсений, — выдохнул он, и голос его обрел неожиданную твердость. — Все сделаю. По высшему разряду. Я заново перелью… Это будет шедевр, клянусь! В знак благодарности… за Мари… с вас ни копейки не возьму.
Я криво усмехнулся. Благодарность — валюта скоропортящаяся, но в данном случае — вполне надежная.
— Сочтемся потом, Иван Ермолаевич. Сейчас не об этом думайте. Отдыхайте, Мари чаем напоите, ставни задрайте поплотнее. И забудьте, что мы сегодня заходили.
Я кивнул пацанам. Кот и Спица, все это время подпиравшие стены мастерской, мгновенно отлипли от углов.
— Идем, — бросил я.
Мы вышли из подвала. Снаружи Петербург уже окончательно засыпало снегом, превратив город в белое, безмолвное марево. Ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы, словно пытаясь извести запах кабацкого дыма и меда.
— Сень. — Кот поравнялся со мной, застегивая воротник. — А лихо мы этого борова на кошелек развели.
— Это только начало, — ответил я, ускоряя шаг. — Погнали. У нас дело как никак еще.
Вечер дожевывал остатки света, выплевывая на улицы Петербурга густую, липкую темноту. Мы месили ногами подмерзающую кашу из снега и конского навоза, обходя район по заранее намеченному списку. Сквозь пальто бедро жгла лежащая в кармане пачка писем. Мы не просили милостыню, а предлагали коммерсантам купить абонемент на спокойный сон.
Когда почти все были разнесены, я остановился у последнего адреса. У двухэтажного особняка, чей фасад так и сочился самодовольным благополучием. Золоченая вывеска «Меховой салон Сибирский Медведь» вызывающе блестела в свете ближайшего фонаря.