Трактир «Якорь» встретил меня привычной какофонией. За массивной дубовой дверью непрерывно гудела разношерстная публика. Портовые грузчики, матросы и мутные личности всех мастей глушили дешевую водку. Сизый табачный дым слоился под низким потолком, скрывая детали интерьера. Двое мордатых вышибал у входа проводили меня недружелюбными взглядами, но дорогу не преградили.
Спирос обнаружился за своим угловым столом. В его левой руке привычно отбивали сухой ритм янтарные четки-комболои. Щелк-щелк-щелк.
Заметив меня, грек перестал перебирать бусины. Его черные глаза прошлись по моей фигуре. Взгляд скупщика стал цепким, оценивающим. Он явно отметил перемены: с нашей последней встречи.
Я отодвинул колченогий стул и сел напротив.
— Здравствуй, Янис, — бросил я, положив ладони на липкую столешницу.
Спирос проигнорировал издевку с именем. Он сразу взял быка за рога, хищно подавшись вперед.
— Ты заставляешь меня ждать, зубастый, — прошипел грек, и четки застучали быстрее. — Зима уже здесь. Где мои меха? Люди спрашивают. Я теряю выгоду.
Я не дрогнул. Спокойно откинулся на спинку стула, выдерживая его давящий взгляд.
— Все в работе. Товар будет. Главное деньги подготовь.
Он попытался нависнуть над столом, задавить авторитетом, но наткнулся на мой ледяной взгляд. Стук комболои сбился. Спирос откинулся назад, скривив губы, признавая мое право.
— Хорошо, — процедил он, блеснув золотым зубом. — Что-то еще?
Я изменил тон. Слегка наклонился к собеседнику.
— Насчет московских, ты говорил адреса дашь.
— Растешь, фикс, — хрипло рассмеялся он, погрозив мне пальцем. — Долго же ты думал! Я уж решил, испугался Первопрестольной.
Он вытащил из внутреннего кармана сюртука огрызок карандаша и клочок бумаги. Быстро набросал несколько строк, прикрывая текст ладонью.
— Вот, — грек пододвинул листок ко мне. — Серьезные ювелиры. Лишних вопросов не задают, платят честно. Скажешь, от Спиридона. Но помни уговор! — Он перехватил мое запястье сухими, унизанными перстнями пальцами. — Моя десятина от конечной суммы. Попытаешься обмануть на дне реки окажешься.
— Свои долги я помню. — Я высвободил руку, свернул бумажку и спрятал во внутренний карман пальто.
Коротко кивнув греку на прощание, поднялся и зашагал к выходу. Спиной я почувствовал пристальный взгляд контрабандиста, и услышал возобновившийся стук янтарных бусин. Щелк-щелк-щелк.
Тяжелая дверь отсекла трактирный гул.
На ближайшем перекрестке дождался попутную конку. Спокойно запрыгнул на заднюю площадку, звякнул медью, расплачиваясь с закутанным в тулуп кондуктором. Вагон дернулся, колеса со скрежетом принялись резать мерзлую колею.
За мостом парадный Петербург закончился. Я спрыгнул на брусчатку и углубился в лабиринт фабричных окраин Охты. Здесь царствовали глухие кирпичные стены, высокие трубы и заброшенные пустыри. Под подошвами захрустел перемешанный с угольным шлаком снег. Двигался ровно, уверенно, лишь по въевшейся привычке осматриваясь контролируя обстановку. Терять бдительность на рабочей окраине — непозволительная роскошь.
Миновав бесконечные ряды дровяных складов, я спустился к реке.
Темная вода Охты лениво лизала замшелые борта старой деревянной баржи. Громада посудины, наполовину вмерзшая в илистый берег, казалась мертвой. Но я знал, куда смотреть. В кормовой надстройке сквозь щель в ставнях едва заметно пробивался желтый свет керосинки.
Я трижды глухо ударил носком сапога по прогнившему шпангоуту. Выждал паузу. Стукнул еще два раза.
Дверца казенки скрипнула. В проеме показался темный силуэт Митрича. В одной руке старик держал фонарь с опущенной шторкой, в другой тускло блеснул револьвер.
— Свои, — негромко произнес я, перебираясь с обледенелого берега на скрипучую палубу.
— Заходи, Сеня. — Митрич посторонился, пропуская меня в тесную, натопленную каюту.
Я не стал снимать пальто. Сразу опустился на узкую койку, застеленную лоскутным одеялом. Пол под ногами едва заметно покачивался.
— Разговор есть, Митрич. Деловое предложение. Помнишь наш уговор про портерную?
Глаза старика блеснули в полутьме. Он присел за привинченный столик, опершись на него тяжелыми, мозолистыми кулаками.
— Помню. Такое забудешь разве?
— Вот и я о том, прикупить бы.
Митрич криво усмехнулся, поглаживая седую бороду.
— Эх, Сенька… Размах у тебя генеральский, да только…
Старик принялся загибать узловатые пальцы: