Упырь молча козырнул, подхватил мелкого за шкирку, и они растворились в метели.
Я повернулся к Коту, который все еще дышал через воротник куртки.
— А мы с тобой, проводим нашу карету до Охты. Глаз с нее не спускать.
Васян крякнул, взбираясь на облучок. Тоскливо звякнул медный колокольчик, груженая телега скрипнула и покатилась.
Метель швыряла в лица пригоршни колючего снега. Мы шли вдоль Литейного, низко опустив головы и пряча носы в поднятые воротники. Шагах в тридцати позади сквозь вой ветра пробивался унылый звон медного колокольчика. Васян следовал за нами, как привязанный.
Для любого встречного патрульного мы — обычные фабричные мальчишки, топающие на раннюю смену. Никакой связи с ползущей позади говновозкой. На перекрестках я лишь чуть поворачивал голову, обозначая направление. Здоровяк на облучке ловил движение и тянул вожжи, заворачивая мерина следом.
Кот рядом отбивал зубами чечетку. Пацан шмыгнул носом, зло пнул ледяной нарост на брусчатке и наконец прорвался:
— Пришлый… Сил нет. Ну вот растолкуй, а?
Я скосил на него глаза, не сбавляя шаг. Кот перешел на сдавленный, отчаянный шепот, перекрывая гул ветра:
— Мы же Козыря обнесли! Золото, «катеринки» да билеты банковские! На кой ляд мы сейчас морозимся? Зачем в дерьме ковыряемся из-за этих шкурок? Могли бы хоромы снять, жрать от пуза, на извозчиках кататься!
Он выдохся, глотая морозный воздух. Взгляд Кота горел юношеской обидой на несправедливость.
— Снимешь хоромы на Невском — к вечеру у дверей нарисуется околоточный с городовыми, паспорта у тебя нет и босяк босяком, — жестко уронил я, глядя прямо перед собой. — Начнешь швырять золотыми империалами в трактирах — через три дня начнут вопросы задавать, если самому раньше нож в брюхо не сунут.
Кот насупился, глубже заталкивая окоченевшие руки в карманы куртки.
— Так, а деньжищи тогда зачем? В землю зарыть и молиться на них? Они ж для того и нужны.
— Деньги, Кот, тишину любят. Заруби себе на носу. То, что мы взяли у Козыря — это наш задел на жизнь.
Я остановился у фонарного столба, дождался, пока на парник поравняется со мной, и ткнул его пальцем в грудь:
— Мы не босяки, Кот. Шпана просаживает куш за неделю и возвращается в подворотню. Как у вас с Кремнем было, сам знаешь, как он кончил со Штырем.
Я отвернулся от фонаря и шагнул в метель. Позади снова тоскливо звякнул колокольчик Васяна. Процессия двигалась дальше.
— Отмычка в кармане — это не свобода, братик, — бросил я, не сбавляя шага и перекрывая голосом завывание ветра. — Это просто билет на сахалинскую каторгу с отсрочкой.
Кот почти перешел на бег, чтобы поравняться со мной. Мороз румянил его впалые щеки, но пацан, казалось, перестал замечать холод. Он жадно ловил каждое слово.
— Цель не в том, чтобы хапнуть чужое и сбежать в кусты. — Я чеканил фразы, вбивая их в его голову. — Цель — стать теми, кого в принципе нельзя посадить. Мы эти тысячи пустим в дело. Отмоем добела. Купим доходный дом на Песках. Или мануфактуру откроем. Смастрячим красивую вывеску. И вчерашние босяки, которых любой дворник гонял грязной метлой, будут носить сюртуки и золотые часы на цепочке. Будут пить чай с околоточным и прокурорскими, а те — кланяться нам при встрече и ручки жать.
Кот задумался над моими словами и пару минут мы шли в тишене, краем глаза я заметил как у него открылся рот для нового вопроса, но я успел первым.
— Но, чтобы этот случилось, нам нужен постоянный приток средств. То дерьмо, в котором мы сегодня по уши вымазались, Кот, — это еще один шаг к нашей сытой жизни. Ясно тебе?
Привычная картина мира в его голове ломалась с оглушительным хрустом. Теперь же перед ним разверзлась бездна. Пугающая. Огромная. Масштаб планов рвал его уличные шаблоны в клочья.
Пацан поднял на меня глаза. Взгляд изменился. В нем больше не было панибратства или желания проверить на прочность. Он смотрел на меня со страхом и глубоким, почти суеверным трепетом — словно впервые разглядел под маской ровесника кого-то иного.
Он судорожно сглотнул, плотнее запахнул воротник и коротко, обреченно кивнул. Возразить было нечего.
— И вправду Пришлый, — донесся до меня его шепот.
Остаток пути до Охты мы проделали в абсолютном молчании. Метель бесновалась в подворотнях, швырялась в лица колючим снегом, а позади, отмеряя шаг за шагом путь к новой империи, мерно и тоскливо звякал колокольчик золотаря.
У берега, намертво вмерзшая в серый лед, горбилась старая баржа.
Сзади уныло звякнул колокольчик. Из снежной круговерти вынырнула наша «ароматная» колымага. Васян натянул вожжи, останавливая мерина у самых сходней.