— Только по Екатерингофке. — Митрич начертил узловатым пальцем извилистую линию на припорошенной снегом доске баржи. — Речка мелкая, крученая. Аккурат огибает заставы и упирается прямо в Тентелевку, где заводы-то.
Я кивнул, фиксируя маршрут в уме.
— Добро. Пойдем по ней.
Но Митрич радоваться не спешил. Лицо старика окаменело. Он тяжело поднялся с ящика, шагнул вплотную и ухватил меня за борт пальто.
— Ты не понял, парень. Тентелевка — это ад.
Он ткнул кривым пальцем в сторону юго-запада.
— Там фабрики и мыловарни стоят сплошняком. И всю свою дрянь: щелочь, кислоты, кипяток отработанный — они сливают прямо в реку. Лед там подмыт снизу. Понимаешь? — Старик тряхнул меня за лацкан. — Сверху он кажется надежным монолитом. Ровный, белым снежком укрыт. А наступишь — и рухнешь в жижу. Там берегов не найти, сплошная клоака.
Воображение услужливо подкинуло картинку: треск наста, плеск — и все. Кот судорожно сглотнул, отступая на шаг.
Митрич разжал пальцы. Пошарил в кромешной тени под перекошенным бортом и вытащил пешню — массивный граненый лом на толстом деревянном черенке. Металлическое жало тускло блеснуло в свете далекого уличного фонаря.
Старик ткнул инструментом мне в грудь. Я перехватил древко. Солидный вес немедленно оттянул плечи.
— Идти только гуськом, — жестко, рубя слова, припечатал Митрич. — Строго след в след. И каждый метр перед собой простукивать этой железкой. Услышишь глухой звук или вода на лед пойдет — сразу назад. Права на ошибку нет.
Я плотнее сжал древко пешни. Ставки взлетели до небес, но заднюю включать было поздно.
— Усвоил. Спасибо.
До приюта мы добрались уже ночью. Стылый ветер выстудил кости, превратив пальто в ледяной панцирь, но внутри меня уже скрутилась тугая, горячая пружина.
Поднявшись по шаткой лестнице, я распахнул люк на чердак.
После уличной метели в лицо ударила плотная волна сухого, спертого жара. Пузатая печка гудела, раскалившись почти до вишневого свечения. Вокруг нее, разморившись от тепла, сидел народ. Пахло сохнущими портянками, древесным дымом.
Васян меланхолично ковырял ножом подошву сапога. Шмыга с Бяшкой от откровенной скуки донимали Яську. Упырь молчаливой тенью сидел в своем углу и флегматично наблюдал за этой возней.
— Шабаш, — жестко бросил я, переступая порог.
Возню как ножом отрезало. По моему лицу народ безошибочно прочитал: запахло жареным.
— Кот, дуй вниз. Буди Ипатыча. — Я начал раздавать команды, на ходу растирая окоченевшие руки. — Пусть старый хоть с того света возвращается, но через пять минут чтобы стоял в дровяном сарае с пилой и рубанком. Вы подрывайтесь. Нам нужны доски, самые длинные, что найдете. Марш во двор!
Парни без лишних вопросов похватали куртки и ссыпались вниз по лестнице. Я же развернулся и направился в подвал.
Там, вдали от чужих глаз, был свой мир. Воздух отдавал кислятиной, медным купоросом и химией какой-то. В тусклом свете керосиновой лампы над деревянными чанами суетился Костя. Студент, натянув поверх рубахи клеенчатый фартук, сосредоточенно помешивал стеклянной палочкой мутную жижу в гальванической ванне. Подготовка к производству фальшивого серебра шла полным ходом.
Услышав шаги, химик вздрогнул и рефлекторно поправил сползшие на нос очки.
— Арсений?..
— Мне нужен цинк. Весь листовой, что у тебя есть.
Костя поперхнулся воздухом.
— Помилуй! Какой цинк⁈ — Студент заслонил собой стол с инструментами, словно наседка. — Я уже нарезал половину для анодов! Процесс запущен, реактивы разведены. Если я сейчас остановлю ванну, цианид пойдет в осадок, мы потеряем…
— Но не весь же? Я потом еще принесу, — жестко оборвал я, отодвигая химика плечом.
На столе лежали обрезки тонкого кровельного цинка. Не дожидаясь разрешения, я сгреб тускло блестящие металлические полосы в охапку.
— Работай с тем, что осталось.
В дровяном сарае уже собрался народ. Заспанный Ипатыч, кутаясь в драный тулуп, недовольно ковырял в зубах щепкой, но, увидев мой взгляд и цинк, сразу взялся за инструмент.
— Слушай сюда, старый. — Я бросил листы на земляной пол. — Нужны две волокуши. Длинные, как гробы, но узкие — ровно в локоть шириной, не больше. Чтобы шли по льду строго след в след за мной.
— Дак это… узко же, перевернутся, — прохрипел Ипатыч, примериваясь к доске.
— Не перевернутся. Главное — полозья. Набивай на них этот цинк и загибай края наверх. На металле мы эти сани по любой каше и снегу протащим. Понял?
Ипатыч почесал заросший щетиной подбородок, прикинул размер на глаз и молча взялся за пилу. Визг зубьев по дереву разорвал ночную тишину. И закипела работа.