На этих словах Бим взмахивает руками так, что из его ладоней вырывается яркая вспышка; сцену, вместе с амфитеатром разит разноцветный взрыв, который некоторое время стоит в глазах, и, вслед за ним, наступает резкая темнота.
Это опоэтизированный вариант того, что происходило на самом деле.
Фарс о Магдалине, на самом деле, заканчивался страхолюдным Show типа:
Гоц-тоц, перевертоц,
Бабушка здорова,
Гоц-тоц перевертоц,
Кушает кампот
Гоц-тоц, перевертоц,
И мечтает снова,
Гоц-тоц, перевертоц,
Пережить налёт.
3
ПЁТР АНИСИМОВИЧ КРИП
Дальше Пётра Анисимовича покидает сон. Сна больше нет… Его этим «Фарсом о Магдалине», как ледяной водой из ведра на голову (бедный Пиноккио). Пётр Анисимович, поэтому, уже не видит как Бим с Бомом, всё так же кривляясь, обходят публику с протянутыми шапками. Не видит, потому что не спит. Из всего что осталось – человеческая скрипка: взяли мою копеечку… жутко, холодно и темно. И, стуча зубами, Пётр Анисимович грозит кому-то кулаком под одеялом: Ну, ладно-о-о-о… и ещё думает о том, что никак не может взять тёплое одеяло из шкафа, хотя мысль эта приходит к нему уже несколько дней.
Потом Пётр Анисимович просыпается окончательно (возбуждённый, держащийся за себя); скрипка, будто юродивый, «Взяли мою копеечку…», а не музыкальный инструмент, продолжает голосить голосом, как человеческим, так и своим скрипичным (как стояк, так и коровяк).
Пётр Анисимович встает, надевает халат – так разволновал его этот «Фарс о Магдалине». Некоторое время размышляет он о свете ночного фонаря в окно: нет-нет, это не совсем тот фонарь, не такой как в сказке сказочника, не та, продутая ветром память, как у того, Старого, хотя, всё-таки, некоторые историйки и случаи из жизни рассказывает, для этого только надо очень хорошо в него вглядеться.
И редактор вглядывается, всматривается сквозь окно и слышит разговор, который уже слышал, здесь же, под этим фонарём, тогда, когда ещё Вадим … с того дня дождливого, со всеми признаками наступившей осени, прошло много… с того дня, когда объявили результаты сентябрьского рейтинга «Лаборатории Кашперского»… и они стоят… она – отвернулась от него и плачет; он сзади, пытается говорить (какая правда жизни!):
– воробьи, цветущая роща, без крыльев, подиум, ромашка-фиалка-гвоздика, Птица, ам-фи-те-а-тррррр… этот ам-фи-те-а-трррр, – говорит Вадим, щупая руками за плечи и за талию сзади Веру.
– Что за чушь он несёт? – думает Пётр Анисимович. Что за чушь?.. – воробьи, цветущая роща, без крыльев… – а старый фонарь прыскает светом, будто сердечный удар у него случился, и гаснет.
– Нет, я не смогу! – шепчет Вера в темноте за дверью.
Пётр Анисимович возвращается на кровать и думает о том, почему всё-таки так странно распределил Господь (слово Господь стоит здесь не потому, что он – редактор Пётр Анисимович Крип верит в Бога, но потому, что это устойчивое словосочетание, которое давно превзошло свою узкозначимую значимость. Как можно ещё сказать? Так распределила судьба! но судьба мельче, её даже с большой буквы не часто пишут – другое дело Господь), почему же так случилось, что к Вадиму в окно заглядывает Луна, а к Петру Анисимовичу фонарь?
– И странного ничего нет, – отвечает сам себе Пётр Анисимович, – потому что Вадим живёт на чердаке, а я на первом этаже.
– Да, – не может уснуть и думает Пётр Анисимович, – страннейший сон, столько всего… только толкователю снов такое под силу.
– Нет, – отвечает сам же себе Пётр Анисимович, – и толкователя не надо, и Вы это сами прекрасно знаете, Петр Анисимович, что всё, что нам снится, происходит в действительности, и в том смысле, что сновидение есть такая же наша, ничуть ни меньше, ни больше, чем та, которую мы называем бодрствованием, жизнь, как считал учитель дон Хуан, и в том втором смысле, что с прошедшей действительностью сновидение связано и зависимо от неё, как отпечаток от матрицы, ну… если кому-то хочется, как матрица от отпечатка.
И ещё, все никак не умея уснуть, Пётр Анисимович вспоминает этот – «Фарс о Магдалине», и на титульном листе рукописи, которую он сейчас читает, стоит: «Фарс о Магдалине».
Наконец заканчивается человеческий голос скрипки, экран гаснет, гаснет где-то луна, звёзды гаснут, ночные фонари гаснут, солнце где-то встаёт, но так далеко, что ни один квант ещё не прилёг на шершавую стену или, хотя бы, на оконную раму. Наступает тишина, и Пётр Анисимович в неё окунается. Есть такие сны, которые состоят из тишины.