Закончив отмывать грязь, выхожу в коридор комбината. Все давно разошлись. Слышу лишь возню уборщиц где-то в самых дальних помещениях, и храп охранника с криками политиков из телевизора. Основное здание не такое приятное, как наш цех. В коридорах мрачно, темно. Стены шпаклевали, кажется, еще при Советах. Вся краска облупилась, каждый день ее ошметки ленивые уборщицы не убирают, а просто сметают по углам. Потолочные лампы в ржавых корпусах скрипят и стонут от сквозняка, который не прекращается никогда. Еще тут постоянно пахнет какой-то затхлостью и сыростью.
Иду в раздевалку, к своим вещам. Копаюсь в рюкзаке не спеша, попутно прислушиваясь к окружению. Лишние глаза тут ни к чему. Среди сменной одежды и пары пустых контейнеров достаю особый сверток, перемотанный веревкой. Ткань пропиталась влагой, кислый аромат ударяет в нос. Думаю о том, что нужно было положить это в холодильник, но уже поздно.
Теми же темными коридорами возвращаюсь обратно в свой светлый цех. В нем сейчас чище, чем в больнице. Аромат мяса сменился мыльной чистотой. Довольно вдыхаю полной грудью и кладу свёрток на стол. Волнуюсь, будто открываю подарок, который ждал всю жизнь. Узел за узлом, слой за слоем — ткань влажная, липкая, оставляет тёмные пятна на металле. Каждый раз, когда верёвка натягивается, сердце колотится всё быстрее: вдруг кто-то войдёт, вдруг услышит? Убираю последний слой ткани и смотрю на тельце кошки. Язык вывалился наружу, глаза на половину закатились. Черная как смоль шесть слиплась от влаги. Приподнимаю тушку, осматриваю со всех сторон. Воняет мочой, да так сильно, что тошнит. Это никуда не годится… Кидаю кошку в моечный чан для мяса. Вода шумит, гремит по стенкам. Намыливаю кошку со всех сторон, под каждой лапкой, хвостом, ушами, даже пасть. Буквально стираю ее, складывая пополам. Маленькие кости хрустят как веточки. Шерстинки прилипают к рукам и самой раковине, забиваются в сливе. Не обращаю на это все никакого внимания и полощу пушистое тельце. Ох, как же тяжело ее было поймать. Снова складываю кошку пополам, выбивая всю грязь. Когда-то давно, животные охотно ко мне шли, и ловить их было легко. Сейчас же каждая пушистая тварь на вес золота. Они будто чувствуют, зачем я их ловлю и не хотят такой участи. С одной стороны, я их прекрасно понимаю, кто вообще бы хотел? Но с другой, её чувства меня волнуют больше, чем жизни каких-то бездомных животных. Грязная вода убегает в слив, вычерпывают оттуда остатки шерсти и выжимаю тушку как тряпку. Кушать подано!
Несу кошку к мясорубке, запускаю ее с кнопки. Она радостно свистит, видя, что у меня в руках. Шнеки крутятся все быстрее и быстрее. Как же она голодна! Неудивительно, кто не будет голоден спустя двенадцать часов непрерывной работы?
Кидаю кошку в шнек, извиняясь за то, что она не первой свежести. «Ужин» быстро скрывается в недрах мясорубки, а из сеточки вылезают ленточки из шерсти и мяса. Я чувствую, вижу, как моя любовь мне улыбается. Как она довольно урчит своими роторами и шестеренками. Как же я люблю ее радовать.
Мясорубка посвистывает в ожидании добавки. «Завтра, дорогая»: говорю я, перед тем как смыть водой остатки шерсти с ее ножей. Завтра я принесу ей пару мышей, либо же, если повезет, встречу на улице какую-то собаку. Если уж встречу, то со всех сил постараюсь ее поймать.
Теперь точно всё, рабочий день окончен. Прощаюсь с мясорубкой легким похлопыванием по корпусу и ухожу, гася за собой свет.
Мой дом
Старые кроссовки шлепают по осенним лужам, листва то и дело прилипает в подошве. Воздух сырой, даже затхлый. Прохожу мимо десятка одинаковых хрущевок. В большинстве окон горит желтоватый свет, а в некоторых фиолетовый. Всегда было интересно, удобно ли жить в таком неоновом освещении?
По пути домой думаю, чтобы еще сделать для моей любимой. Может, смазать ей мотор, или заказать гравировку. Хотелось бы чаще радоваться ее всякими вкусностями, но даже ту же кошку поймать сложно. Стараюсь баловать свою красавицу каждый день хотя бы мышкой, но моей любимой эти мыши на один зубок. На один нож… Надо бы сразу сотню, но как? Маленький сверток я легко могу спрятать в своей сумке со спецодеждой, но вот сотню мышей... Нет, не смогу. Даже охранник-свин Василий не пропустит такое мимо глаз, а уж Борис тем более. Он такой дотошный паникер. Кажется, оба охранника и так на меня иногда странно косятся, но, слава Богу, сумку на осмотр пока не просят.