Дядя Павел приветливо помахал Муравьеву рукой и промазал верный шар.
— Какая пошлость! — сказал паренек в железнодорожной фуражке.
Быстро, не целясь, он ударил по шару и со звоном вогнал его в лузу.
— Ну, как дела? — спросил дядя Павел Муравьева.
— А черт его знает. По-моему, хорошо! — сказал Муравьев. — Степан Петрович сегодня двенадцать и одну десятую отколол. Причем одновременно велись плавки на двух печах.
— Бросьте! — сказал дядя Павел.
— А вот, чтоб я так жил! Двенадцать и одну десятую! А Севастьянов на другой печи почти одновременно дал одиннадцать и девять десятых. Жмет так, что страшно делается.
— Черт! Сбегать, что ли, домой, поздравить Степана?
— Они скоро сюда придут, успеете.
— Шикарные дела! Ведь так, чего доброго, они до Мазая доберутся?
— А что вы думаете? Доберутся.
— Вам играть! — сказал паренек.
Он за это время успел вогнать три шара.
Дядя Павел с досадой прищелкнул языком.
— Не везет, Павел Александрович? — спросил Муравьев.
— Вы приносите мне несчастье.
— Уйти?
Павел Александрович промолчал, и Муравьев отошел ко второму столу.
Здесь играли в пирамидку, игра была спокойная, академическая. Муравьев постоял не больше десяти минут, как к нему, отряхивая ладони, подошел дядя Павел и сказал:
— Видите? Не успели вы уйти, как я подряд всыпал ему три партии, хотя этот джентльмен в железнодорожной фуражке — бильярдный жучок.
Жучок топтался в проходе между столами и тоскливо смотрел на них. К нему подошла маркерша, пожилая женщина.
— Кто будет платить? — спросила она.
— Я буду. Сейчас, — сказал жучок и, стараясь скрыть волнение, стал шарить по карманам.
— Здорово? — снова сказал дядя Павел. — Теперь можете поверить — мое дело с Катенькой зависит от вас.
— Катеньке сейчас не до вашего дела, — ответил Муравьев.
— Плохо знаете женщин. Именно сейчас, когда она нуждается в утешении.
— Что ж, действуйте, я ведь не препятствую.
— А придет она на концерт?
— Не знаю. Чего не знаю, того не знаю.
— Ну, а как думаете?
— Да я об этом ничего не думаю, ей-богу!
— А Севастьянов будет?
— Откуда я могу знать? А кроме того, какое отношение имеет к ней Севастьянов, если они разошлись?
В ответ дядя Павел вздернул головой. Видно, он был настроен очень решительно, но опасался, чтобы ему не помешали.
Они пошли наверх. В вестибюле было жарко, душно, шумно. У задней стены, под пятой огромного глиняного дискобола, возвышающегося на гранитном пьедестале, стояли Соколовские и ели мороженое. Протискаться к ним было невозможно. Муравьев издали помахал рукой, а дядя Павел проорал во все горло:
— Поздравляю, Иван Иванович, от всей души!
Соколовский спокойно кивнул в ответ.
По временам в разных концах вестибюля раздавались робкие голоса: «Пора открывать двери!» Но возгласы эти были нестройные и не приводили к желанному результату. Наконец нетерпение одновременно охватило всех, и мощный рев долетел до слуха администратора. Двери раскрылись. Толпа устремилась наверх.
На лестнице Муравьев и дядя Павел догнали Соколовских. Дядя Павел схватил Ивана Ивановича за руку и горячо потряс ее. Здороваясь с Муравьевым, точно между ними ничего не произошло, Вера Михайловна грозно сказала:
— Я вашей Марье Давыдовне голову откручу. Разве можно так мариновать людей? Мы здесь полчаса стоим.
— Мы здесь час стоим, и то не хвастаемся, — сказал поднимающийся рядом седой и сморщенный, как сушеная слива, старик.
Соколовский был в темно-коричневом костюме и в крахмальном воротничке. Воротничок холодил шею, но с непривычки мешал ему, и Соколовский поворачивался всем телом, когда хотел посмотреть куда-нибудь. На Вере Михайловне было подчеркнуто скромное светло-синее платье, и это выгодно отличало ее от разряженных в пестрые шелка косьвинских модниц.
Они поднялись в фойе и стали ходить вдоль стен, по кругу.
— Вас можно поздравить с крупными победами на производственном фронте? — спросила Вера Михайловна.
Что-что, а этому человеку она ни за какие коврижки не выкажет, сколько мучений она вынесла из-за него.
— Поздравьте Ивана Ивановича, меня не за что, — сказал Муравьев.
— Ну хорошо. А когда, молодой человек, как говорит ваша Турнаева, вы представите нам программу по мартеновскому производству?
— Какую программу, Вера Михайловна?
— Программу для стахановской школы.