С одной стороны Павел Александрович, с другой Севастьянов бросились к Катеньке, подхватили ее под руки и быстро увели.
В толпе послышался смех, кто-то громко сказал:
— Молодец девка!.. Так им, делягам бесчувственным, и надо!
Возмущенно отфыркиваясь, не в силах произнести ни одного членораздельного слова, багровый, с испариной на лбу, покидал Абакумов Дворец культуры, за ним — пунцовая, с прыгающими щеками, оглушенная публичным скандалом — семенила его жена.
Дядя Павел проводил Катеньку и, оставив ее с Севастьяновым, потрясенный, вернулся назад. Его обступили близкие.
— Что случилось с Катенькой? Что произошло? — волновалась тетушка, хватая Павла Александровича за руку.
— Подлость человеческая возмущает, — сказал дядя Павел, не глядя на тетку и переводя дух. — Человека поднимали, премиями одаривали, награждали почетными грамотами, а потом забыли и бросили. Перестали даже узнавать. Поверить трудно!.. Все равно как принялись человека качать, а потом расступились, да и шлепнули оземь!
— Метод оказался несостоятельным, — чтобы только не молчать, извиняющимся голосом заметил Подпалов.
— Метод? — чуть ли не взвизгнул Павел Александрович. — А кто его выдумал, этот метод? Вы же сами назвали шарлатанской политику Климцова! Человек у станка стоял без году неделю! Что она понимала в организации производства? Черт знает что! — бушевал дядя Павел.
Муравьев взял его под руку.
— А куда вы ее дели? — тихо спросил он.
Павел Александрович насупился:
— Ее Севастьянов увел.
— Вы, значит, отступились?
— Идите вы к черту, знаете!..
— Все имеет причины и следствия, — посмеиваясь, сказал Муравьев.
ГЛАВА XL
Концерт окончился, Вера Михайловна ушла за кулисы, а Муравьев предложил Соколовскому спуститься в ресторан и выпить по бутылке пива. Теперь и он знал, когда в ресторане бывает пиво московского изготовления.
Соколовский помедлил секунду и согласился.
Они спустились вниз и сели за столик вблизи буфетной стойки. В зале еще гремела овация, и здесь, в ресторане, слышен был глухой шум.
— Слышите, какой фурор? — заметил Муравьев. — Молодец Зинаида Сергеевна.
Официантка принесла и откупорила бутылки. Пробки были резиновые, московские, напоминающие толстые детские соски.
— Сегодня я угощаю, — сказал Муравьев. Он наполнил стаканы, и они выпили. — Что вы такой невеселый, Иван Иванович? Расстроила история с Севастьяновой? Да, трудно придумать большее свинство.
Соколовский неопределенно качнул головой.
— Помните, я как-то цитировал чьи-то слова: «Была Атлантида, был Египет, был Вавилон…» Отношение к человеку таких типов, как Абакумов или Климцов, принципиально мало отличается от позиции автора этой цитаты. Человеческая жизнь — это вспышка. Значит, ничего не стоит ради своей выгоды беззастенчиво кого-то использовать, обидеть, оскорбить. Патологическое равнодушие, эгоизм лежат в основе такого отношения. Отсюда многие наши беды.
Он поставил свой стакан и налил себе еще немного. Налил себе и Муравьев.
— Нужно помочь Катеньке.
— Это уже сделано. Сегодня Лукин добился, чтобы ее поставили на прежнюю работу. Одну ее не оставим.
— А знаете, — сказал Муравьев, — ваше местное пиво не так плохо. Здесь предпочитают московское из-за чисто спортивного интереса.
— Пиво должно быть пивом. Цвет у него должен быть свой, вкус свой — по остовскому стандарту, — отозвался Соколовский.
— Забыл вас поздравить, — снова сказал Муравьев. — Вера Михайловна наконец изменила себе.
Тут же он осекся. Черт его дернул заговорить о Вере Михайловне.
— Себе? — переспросил Соколовский, глядя в упор на Муравьева.
— Ну, включилась в работу, — немного смешавшись, добавил тот.
— Спасибо! — сказал Соколовский.
Разговор не клеился. Как ни старался он преодолеть неприязнь к Муравьеву, ничего не получалось. «Нет, нужно сказать, что я все знаю», — подумал Соколовский. Не поднимая стакана, он медленно прихлебывал пиво. Лицо у него было утомленное. В день заседания с участием областной комиссии не было у него такого усталого, нездорового вида. Что же, нужно сказать, что с ним, раз Муравьев спрашивает.
Они выпили по бутылке, и Муравьев заказал еще.
— Ну, а как вы? Привыкли уже к утреннему пастуху, к ночной колотушке, к отсутствию канализации? — неожиданно спросил Соколовский.
— Как вам сказать? Привык, конечно.