— Мирные времена, — сказал военком и значительно поглядел на майора. — Послушай, Иван Иванович, лучшего времени не дождешься. Кончится апрель — начнутся горячие денечки.
Майор Люсь не ответил. Кутовой положил руку на его плечо и сказал снова:
— Когда ты начнешь стрелять по ночам, будет поздно. Нужно сделать так, чтобы ты не начал стрелять по ночам. Сейчас есть такая возможность, и никто не знает, когда она повторится. Ведь ни на один день ты не выходил из строя, даже после контузии в январе.
— Чего ты хочешь, Андрей Петрович? Чего ты хочешь, объясни мне? — спросил с горечью Люсь и ладонью пришлепнул на карте свой карандаш.
В январе майора Люся контузило в боях под деревней Овсянниково. Тяжелый немецкий снаряд разорвался в тридцати шагах от него. Люсь упал в снег, сухие ветки засыпали его. Он сумел подняться без посторонней помощи, в санчасть идти отказался и только ночью все скрипел зубами и вздыхал, и на следующее утро товарищи заметили, что у него подергиваются веко и губы с правой стороны. В минуты волнения подергивания эти усиливались, и лицо майора становилось асимметричным, а при улыбке приобретало какое-то зверское выражение. Сам о себе он сказал: «Ты подумай, какая рожа! Чем не чеченец из лермонтовских повестей?» И все же Люсь не желал обращаться к врачам.
Он никогда не говорил о гибели жены, никогда не жаловался на свое горе.
И после контузии, в снегах по грудь, под жестокими февральскими ветрами, изматываясь до последних сил в дневных переходах, Люсь продолжал командовать артиллерийским полком. Люди сбрасывали шинели под колеса пушек и автомашин, когда путь преграждали снежные заносы, и майор Люсь тоже сбрасывал свой полушубок и в одной гимнастерке, подпирая плечом борт грузовика, бок о бок с бойцами выволакивал из сугробов буксующие машины. Люди мерзли на снегу, в еловых шалашах, и вместе с ними мерз Люсь.
Ни на один день он не покинул полка, ни разу не заговорил о своем сыне. Он молча уходил из землянки, когда Харитон Осипцов привозил почту. В минуты волнения только усиливался тик на его лице, и по ночам, когда сознание бездействовало, он метался на лежанке и кричал.
В те дни началась весна. Весеннее бездорожье сковало действия обеих сторон. Противник зарылся в землю. По сплошному глинистому валу, выступившему, когда сошел снег, можно было угадать его передний край на том участке фронта, где действовал полк Люся. Два ряда проволоки на березовых крестовинах, ничейная мертвая земля, изрытая снарядами, трупы немецких солдат в белых нижних рубахах — они остались после зимней вылазки, и немцы не решались их убрать, — два подбитых и сожженных немецких танка, наш подбитый танк — и глинистый осевший вал вражеского переднего края.
Люди, грузовики и тракторы тонули в непролазной грязи. Дороги выглядели страшно. Фронт прошел по ним на восток, потом откатился на запад. На взгляд артиллериста дороги выглядели страшнее, чем сожженные деревни и разрушенные города. Деревни можно отстроить после войны, города восстановить, но дороги необходимы сейчас, сию минуту, их ничто не заменит, когда нужно подбрасывать к фронту резервы и боепитание, когда нужно производить тактические маневры.
Вздыбленные колесами транспортов, полные вязкой и скользкой грязи, изувеченные глубокими рытвинами, в которых машины садились так прочно, что их приходилось вытаскивать подъемными кранами, дороги стали непреодолимыми ни для автомобилей, ни для тракторов, ни для танков. Грязь стаскивала с пешеходов сапоги. Лошади проваливались по брюхо в разъезженных колеях. В местах, где лес раздавался в стороны, дорога заполняла всю ширину поля. От леса до леса расползлись расхлестанные военные колеи. Горестно было смотреть на дикую, взъерошенную землю. На два-три километра в ширину земля точно была вспахана исполинскими плугами.
Фронт замер в неподвижности и бездействии.
Изредка пройдут на запад советские штурмовики, и тогда за передним краем послышится лай немецких зениток. Попробует кто-нибудь на просохшей прогалине звонкое противотанковое ружье. Пролетит ночью невидимый медленный «огородник», или, как его еще называют, «лесовик». Взовьется над передним краем осветительная ракета. Поднимется где-нибудь шальная перестрелка. И вновь тишина.
Днем мимо командного пункта артиллерийского полка тянулись пехотинцы семнадцатой дивизии. В полной боевой выкладке, подоткнув шинели, они молча пробирались опушкой леса, серые под серым весенним дождем. Повозки, груженные армейским скарбом, тупорылые полковые минометы, несуразно длинные противотанковые ружья, легкие минометы, упакованные в чехлы, каски, привязанные к вещевым мешкам, похожие на невинные детские мячи, дымовые трубы и железные печки («Лето на носу, а они не расстаются с отоплением», — посмеивались артиллеристы) — пехота со всем своим хозяйством тянулась с утра до вечера по страшным весенним дорогам. Дождь, снег, солнце. Тишина.