— Времена другие, товарищ батальонный комиссар, — сказал разведчик Моликов.
Это был худощавый боец с незапоминающимся лицом, неказистый и малословный. Он обладал редкой способностью незаметно появляться и так же незаметно исчезать. Иной раз люди даже вздрагивали от неожиданности — так внезапно Моликов возникал возле них.
— Видал-миндал? — сказал Кутовой майору Люсю. — Психология.
Немецкий самолет улетел, и жизнь полка продолжалась обычным, размеренным ходом. Командир полка и начальник штаба обсуждали программу трехдневного сбора командиров батарей для занятий по стрельбе с воздушным корректировщиком. Позже помощник начальника по оперативной части принес новую сводку. Существо ее заключалось в том, что на участке, который занимал полк Люся, ничего нового не произошло. На смену раненому трактористу Соловьеву из расчета кочующей пушки прибыл новичок, Егор Кадушкин. Комиссар полка знакомился с ним. Кадушкину было лет двадцать. Долговязый спокойный парень понравился военкому. Когда он спросил новичка, хорошо ли он знает трактор и любит ли мотор, Кадушкин ответил:
— А как же? Мотор не телега. Не любить нельзя, слушаться не будет.
Перед обедом позвонили из штаба армии и предложили майору Люсю прибыть в один из ближайших дней по самому неотложному делу. Приказание было такое неопределенное и начарт говорил таким непонятным тоном, что Люсь, отдав трубку телефонисту, покрутил пальцем перед своим носом и сказал:
— И кто его знает, на что он намекает… Вызывают в штаб, как арестанта. С вещами, говорят. Ты ничего тут не подстроил? — спросил он Кутового.
Военком не ответил. Он вдруг привычно заинтересовался своими ногтями и то приближал руку, то отдалял ее.
— Одуванчик, туш! — скомандовал начальник штаба Денисов лейтенанту Шефферу.
Ему не понадобилось объяснение военкома. Люди, воюющие бок о бок долгие месяцы подряд, привыкли понимать друг друга с полуслова. Молчание Кутового и его хотя и привычный, но внезапный интерес к ногтям служили достаточным ответом на вопрос Люся. Лейтенант Шеффер сделал серьезное лицо и с готовностью отбросил «Сестру Керри». Затем он поджал по-турецки босые ноги, откусил кусок блинчика с яблочным повидлом, которые подал на стол повар Житихин, быстро прожевал, проглотил и, тряхнув пышной шевелюрой, за которую капитан Денисов прозвал его «Одуванчиком», грянул туш; прикрывая губы пальцами, измазанными в повидле, он ловко вплетал в мотив завывания саксофона.
— Значит, едешь? — невозмутимо спросил Кутовой, покончив с осмотром маникюра. — Ну, поздравляю. Смотри же, как уговорились, без бочонка пива не приезжай…
— Подстроил? — закричал Люсь, и его лицо задергалось от волнения.
— Послушай, Иван Иванович, посуди сам: рисковать ранением в собственной землянке… Съездишь, проветришься, сына поглядишь. Ни полк, ни война, ни фашистский самолет, который ты собираешься сбить из ручного оружия, — ничто от тебя не уйдет. Хватит на твою долю. А мне за хлопоты — бочонок пива. Есть расчет.
— Ах ты, черт ласковый! — сказал Люсь, с силой размахнулся кулаком, но приставил его нежно ко лбу военкома и осторожно постучал, точно проверял его прочность.
3. КОЧЕВНИКИ
Тракториста Соловьева ранило осколком двухсотдесятимиллиметрового снаряда, когда кочующая пушка снималась с огневых позиций. Тракторист не покинул своего места, не подал виду, что с ним случилась беда. Орудийный расчет ушел вперед, как обычно, и только на исходных позициях товарищи узнали о ранении Соловьева. Ослабев от потери крови, он не сумел самостоятельно выйти из кабины.
— Сашка, — позвал он Чепеля, своего дружка, водителя второй машины, — фриц, кажись, испортил мне карбюратор.
Чепель счищал прутиком грязь с сапога. Как всякое дело, он и это совершал спокойно и неторопливо.
— Не валяй ваньку, — отозвался он, не поднимая головы.
— Сашка, — снова сказал Соловьев, — честное слово…
Чепель взглянул на товарища, увидел его побледневшее, осунувшееся лицо и бросил прутик. Все же он еще не двигался. Он сказал сперва: