— Да ты врешь, Соловей?
Раненый попытался вылезти из кабины. Тогда Чепель испугался и побежал к нему.
— Не может быть!.. — заговорил он, удивляясь тому, что чувствует теплую кровь товарища на ладонях. — Ты смотри, я думал, мимо… За шею хватай, держись за шею. Чего же ты сразу не сказал? Вот черт…
Он вынес Соловьева из кабины и положил подле тракторной гусеницы на молодую весеннюю траву. Пока санитар перевязывал рану, Соловьев отдавал Чепелю последние распоряжения. Он просил ничего не писать жене, — напишет, мол, сам из госпиталя; приказывал следить за трактором и за тем, как будет обращаться с ним новый водитель, и чтобы берегли «старушку» — так называли в дивизионе орудие, самое старое орудие в полку, и что из госпиталя он обязательно вернется в родной полк.
Вокруг Соловьева стояли товарищи, и командир батареи лейтенант Терентьев все приговаривал:
— Ладно, можешь не волноваться.
Чепель слушал Соловьева молча, потому что не знал слов, которые можно было сказать в утешение.
Исходные позиции кочующей батареи, из состава которой работала сейчас одна пушка, находились в лесу, пострадавшем от артиллерийского обстрела. Могучие, потемневшие от возраста березы, изломанные, как спички, завалы из мачтовых сосен и елей толщиной в человеческий обхват окружали становище кочевников. Величественные вершины в беспорядке лежали на земле. Изуродованные стволы торчали то здесь, то там, точно исполинская нога прошагала по их кронам. По причудливо обломанным, расщепленным стволам можно было в лесу проследить траекторию снаряда.
Печальная картина посеченного, иззубренного леса на Егора Кадушкина не произвела особенного впечатления. На мощную дальнобойную пушку, которую предстояло ему возить, он также не обратил внимания. Он подошел к трактору, оглядел его, приподнял капот, пощупал что-то и сказал:
— Машина подходящая, работать можно.
Чепель недовольно следил за ним.
— Токарь ты по обточке французских булок, — сказал он, оглядывая нескладную, будто все еще штатскую фигуру Кадушкина. — Тебя, думаешь, пахать прислали?
— Пахать или сеять — разницы не составляет, — ответил Кадушкин. — Как ни клади — трактор. Такие имеются и в нашей эмтээс.
— Деревня! — сказал Чепель. — Что ты понимаешь? Эх-х!
Он с горечью вспомнил о последних словах Соловьева. Плуг возить или сеялку — на это парень, может, и ладный. А тут пушку люди возят и снимаются с позиций через две минуты после отбоя, под неприятельским огнем. Как же, убережет такой дядя дивизионную «старушку»! Он вот и не взглянул на нее совсем. И, помолчав, Чепель сказал с досадой:
— Лезешь рассуждать, а ведь никакого понятия… Известно тебе, что на батарее наше дело — самое главное? А лезешь рассуждать. Расчет отстреляется — и тикать. Понятно? А нашему брату тикать не приходится. Заговорит вражий сын ответно прежде времени — все равно сиди, выволакивай «старушку». Понял? Вот Соловья, между прочим, и клюнуло…
Кадушкин недоверчиво поглядел на Чепеля, а потом перевел взгляд на пушку. Она стояла под сосной, прикрытая сверху ветками и рогожей, важная, строгая, в белом зимнем наряде, ее еще не перекрасили в зеленый цвет.
Вечером артиллеристы сидели у костра, среди деревьев, сломанных орудийным огнем. Напившись чаю, Кадушкин ушел в землянку спать, на воле остались Чепель, командир орудия Клейменов и два или три бойца. Было еще светло, и командир батареи лейтенант Терентьев сидел на пеньке и читал газету.
Бойцы курили на сон грядущий, поплевывали в огонь и говорили о всякой всячине. Чепель не принимал участия в разговоре. Он угрюмо молчал, утаптывая сапогом белый пепел по краям костра. Все, что он делал, он делал медленно. С Ленькой Соловьевым они познакомились в Рязани в октябре тридцать девятого года, когда формировался их полк. Ленька был охотником, а Чепель рыболовом, и они сперва все спорили, что лучше. А потом подружились, спали под одной шинелью, съели на пару соли пуд, узнали, почем фунт лиха.
Чепель взъерошил носком сапога утоптанное местечко и сказал:
— Соловей велел следить за трактором и беречь «старушку», а на его место прислали деревню. Убережешь тут, как же!
— А ты учи, — сказал замковый Воропаев. — Сам-то тоже небось не пришел сюда из академии.
— Нет у меня доверия, — сказал Чепель. — Он сюда прибыл как на весеннюю пахоту. Плуг ему таскать, а не пушку.
— А чем не пахота? — спросил лейтенант Терентьев, отрываясь от газеты. — Мы у немцев небось так распахали — прямо приступай к севу.
— Глубже, чем на двадцать сантиметров, пахать не полагается, — заметил командир орудия Клейменов. Он на всякую шутку отвечал всерьез.