Он затянулся папиросой и при свете ее поглядел на часы. Ровно два. Не торопясь, как поступают люди, которым предстоит рискованное дело, он поплевал на папиросный огонек, щелчком вышиб окурок из мундштука и встал. Тишина. В темноте зашевелился часовой, как всегда, когда поблизости появлялся начальник. Трелью неведомой птицы простучал немецкий автомат вдалеке. Хахалин вытянулся. Суставы его хрустнули.
— Подъем! — негромко сказал он, спускаясь в землянку. — Подъем, товарищи, пора!
С неостывшими лицами после сна разведчики двинулись в лесную чащу. Первым шел Андрей Моликов, лучший разведчик в полку. У него было такое простецкое, веснушчатое лицо, так неприметна была его внешность, что в полку над ним подшучивали: сама мать-природа позаботилась о его маскировке. Четыре раза он ходил в глубокий тыл врага, два раза ему выпадали случаи, когда приходилось вызывать огонь батареи на себя. Это он выбрал дымовую трубу кирпичного завода для передового наблюдательного пункта, когда дивизион стоял перед Большими Пахомычами. Дымовая труба заросла изнутри нагоревшей копотью и сажей. Товарищ Моликова, который полез первым, вывалился обратно, полузадохшийся от недостатка воздуха. Тогда Моликов надел противогаз и пролез по трубе до самого верха. Оттуда он корректировал огонь до тех пор, пока немецкий снаряд не пробил трубу у основания насквозь.
Никто в полку не знал, когда Моликов спит, ест, пишет письма на родину. Его встречали в разных местах чуть ли не в одно и то же время — и на огневых позициях кочующей пушки, и в окопе боевого охранения у пехотинцев, и на наблюдательном пункте, и где-нибудь среди поля у пучка разъезженных фронтовых дорог.
Идущие за Моликовым повторяли все его движения. Моликов сворачивал направо, нагибаясь под сосновой ветвью, и каждый делал точно так же. Короткими бросками перебегал Моликов открытые пространства, и каждый идущий сзади следовал его примеру. Он переступал через поваленное дерево, и так же переступали все его товарищи.
Незаметно для самих себя в том месте, которое было известно одному Моликову, они пересекли линию фронта. И когда Моликов сказал, что самое трудное позади, даже Хахалин удивился — так просто проникли они на ту сторону.
Все здесь выглядело так же, как на нашей стороне. Так же старые елки раскидывали свои темные бархатные лапы, так же темным кружевом нависали над головой ветви берез. Но это была земля, занятая врагом, и пахло на ней немецким духом.
Метров триста разведчики пробирались по болоту и затем услышали немецкую речь. Как всегда ночью, боясь темного леса, немцы говорили во весь голос, и их слышно было издалека. Кто-то из них там закурил, и во вспышке спички мелькнула небритая щека немецкого солдата. Другой сидел перед ним на корточках, опираясь на приклад винтовки. Моликов предупреждающе поднял руку. Разведчики замерли. Затем Моликов осторожно двинулся вперед. Он лег на живот. Он пополз. Поползли за ним все остальные. Разведчиков было пять человек: Моликов, Гребенщиков, Назыров, Афонин и старший лейтенант Хахалин, — но здесь, в чужом лесу, они были неразличимы один от другого.
Немецкий часовой громко рассмеялся и пошел вдоль группы каких-то машин. Второй остался на прежнем месте. В тени деревьев разведчики разглядели грузовики, покрытые брезентовыми чехлами, и высокие фургоны.
Моликов подполз к Хахалину.
— Обратили внимание? — прошептал он. — Батарея звуковой разведки.