Дивизион, в котором прошлой осенью Хахалин командовал батареей, проходил по сельской улице. Дома горели с обеих сторон. С треском рассыпались крупные искры, и огненно-черные бревна срубов шевелились, как живые. Кричали женщины, плакали дети. Куры, объятые пламенем, носились по дворам. Тяжелые орудия, тракторы, машины с боеприпасами, не останавливаясь, проходили по широкой улице. Никто не смел покинуть свое место: в двадцать три ноль-ноль дивизион должен был занять новые позиции. Хахалин сидел рядом с водителем на первом тягаче. Он сидел, опустив голову, сложив руки на коленях, и глядел куда-то вниз. Он не хотел глядеть по сторонам. Он знал, как горят села.
Когда они проезжали мимо горящей школы, к трактору, на котором сидел Хахалин, ринулась маленькая фигурка в синем лыжном костюме. И это была Лена Соколкова.
Хахалин узнал ее по голосу.
— Едете мимо, хоть бы один помог! — крикнула она, бросаясь чуть ли не под самую гусеницу.
— Лена! — сказал Хахалин.
Он выпрыгнул из трактора, а машина продолжала, грохоча, идти вперед. Он схватил Лену за руки, и она смотрела на него, широко раскрыв глаза, с лицом, измазанным в саже, с легкими волосами, опаленными в огне. Она тяжело дышала и, смахивая пот со лба, растирала по лицу сажу.
— Лена! — повторил Хахалин. — Как мы встретились…
— Уходите? — спросила она.
— Едем со мной, скорей! Сядешь рядом. Места хватит. Мы не можем останавливаться. У меня приказ. Бежим, Леночка!
— Нет, — сказала она, — мне бежать некуда.
Школьное здание затрещало, вспыхнуло разом, и стена, брызгая тяжелыми искрами, повалилась на улицу. Огненные бревна рассыпались по земле.
— Соколкова! — донесся отчаянный крик. — Соколкова, где ты?
— Нужно идти. Прощай, Сережа. Теперь, наверно, больше не увидимся, — сказала Лена.
Передняя машина забуксовала, тракторы приостановились. Подъехал майор на своей «эмке».
— Вперед! — крикнул он. — Давайте! — Затем он увидел Лену. — Кто такая?
— Невеста, — ответил Хахалин и пошел прочь к своему трактору.
Люсь поглядел ему вслед и сказал Лене:
— Минутку. Вот, нате. — Он откинул полу сырой шинели и вытащил из кармана брюк маленький браунинг. Он торопливо сунул его Соколковой. — Может, понадобится, — сказал он.
И «эмка» пошла вперед, обгонять колонну.
6. КРАСНОЕ ЗНАМЯ
На обратном пути, поджидая на опушке Афонина, который остался, чтобы взорвать мельницу, Хахалин спросил старика, что это за машины стоят здесь поблизости — вот эти фургоны и крытые брезентом грузовики? В точности ответить на вопрос старик не сумел. По его словам, раньше, как только начинали стрелять тяжелые пушки с советской стороны, немецкие солдаты с особыми нашивками выскакивали из своей землянки, влезали в фургоны и что-то там делали. Но еще задолго до того, как его заперли на мельнице, в фургоны никто не лазил.
Моликов, не перебивая, слушал старика. Потом он сказал Хахалину:
— Вот видите, товарищ старший лейтенант.
— А теперь как? — спросил Хахалин старика.
— Теперь — не знаю, я в мельнице сидел. Одно скажу: перед тем, как посадили, в землянке с зимы никто не жил, и, кроме часовых, возле фургонов никого не бывало. В конце зимы, когда немец пошел в наступление, тогда всех солдат из этих фургонов погнали в бой. Я сам видел, как они чегой-то толпились, кричали, точно удивлялись, что их гонят в бой. А потом подошел новый офицер, они замолчали и пошли.
— Ну, а дальше что?
— И погнали их в бой. С той поры так и стоят машины, и никто в них больше не лазает.