Постреляв немного, немцы замолчали. В абсолютной тишине обе стороны следили за мертвым танком.
Становилось все светлее. Уже можно было различить довольно ясно глинистый вал, прикрывающий передний край врага. В роще позади наших окопов проснулись птицы. Тоненький птичий голосок закричал: «Вижу! Вижу!»
В слабом свете наступившего утра над мертвым советским танком показался красный комок. Он взлетел вверх на коротком древке. В следующее мгновение утренний ветер расправил его складки, и над грузно осевшей стальной машиной затрепетало красное полотнище.
Немцы открыли огонь не сразу, они точно сперва разглядывали то новое, что возникло перед ними. Затем, словно рассмотрев как следует красное знамя, они открыли ураганный огонь из всех видов стрелкового оружия. Застегали по воздуху винтовочные выстрелы, застрочили ручные пулеметы, отрывисто заплевали автоматы. Красное знамя развевалось на ветру. В дело вступили ротные минометы. С визгом обрушились на ничейную землю немецкие мины. По краям красного знамени показались кровавые лоскуты. Осколками повредило ткань. Поднятые пулями легкие облачка влажной земли запестрели на поле вокруг танка.
В немецком стане послышался орудийный выстрел. За ним последовал другой. И вокруг танка поднялись серые фонтаны разрывов. То здесь, то там на земле, едва прикрытой зеленым ковром весны, возникали черные ноздреватые воронки. Один из снарядов угодил по тому месту, где лежал труп немецкого солдата с маленьким остроносым лицом и тонкими черными усиками, и солдат взлетел на воздух. Пехотинцы в советском окопе ясно видели, как отделилась от трупа и пронеслась в вихре фонтана нога в коричневом сапоге с широким голенищем. Мертвый был убит еще раз, на этот раз своими. А красное знамя на танке развевалось по-прежнему.
Через некоторое время огонь поутих. Советские люди увидели под танком человека. Это был Афонин. Он поглядел в сторону своих и вдруг метнулся сломя голову через открытое поле. За ним побежал Моликов.
Мины падали впереди и сзади разведчиков. Как подкошенные, повалились советские бойцы один на другого в воронку, возникшую незадолго перед тем.
Живы или нет? Пехотный командир вытащил папиросу и закурил.
Хахалин, не говоря ни слова, протянул руку и вынул папиросу изо рта пехотного командира, продолжая глядеть вперед. Он глубоко затянулся и вернул папиросу товарищу.
Живы или нет? Об этом думали все, кто следил за разведчиками, но никто не мог на это ответить. Вся сила немецкого огня сосредоточилась на том участке, где скрылись разведчики. Казалось, места живого не останется после этого сплошного, губительного шквала свинца и стали.
— Нужно поддержать ребят, — сказал командир стрелковой роты.
Он поднял руку и опустил ее, и из окопов и блиндажей переднего края застучали ответные выстрелы.
Хахалин согнулся и по ходу сообщения побежал назад, на наблюдательный пункт.
— Первой батарее подготовиться к ведению огня! — крикнул он на ходу своему телефонисту и полез на вышку.
Когда он достиг площадки, телефонист прокричал снизу:
— Первая батарея готова…
Хахалин прильнул к окулярам стереотрубы. Все нужные точки были пристреляны заранее, все расчеты заранее произведены. Старшему лейтенанту достаточно было навести на цель стереотрубу и скомандовать:
— Прицел шесть. Угломер девятнадцать — тридцать шесть.
И, как эхо, повторил его команду телефонист.
— Огонь! — крикнул Хахалин.
Телефонист внизу пропел в трубку:
— Огонь! — И почти сейчас же крикнул в сторону командира: — Выстрел!
Позади, за лесом, грянул выстрел, и над деревьями, над воздушной рекой, по которой плыл плот наблюдательной вышки, как поезд, проходящий по мосту, зашумел первый снаряд.
Над глинистым валом противника взлетел в воздух рыжий фонтан земли, за ним второй, за вторым третий, и в этом последнем разрыве были видны крупные черные комки и клочья.
— Накрытие! — закричал Хахалин. — Десять снарядов беглым! Огонь!
И телефонист внизу повторил его слова.
Немецкий огонь притих, захлебнулся.
Разведчики поднялись и побежали к своим окопам. Через мгновение они снова лежали на земле, немецкие пули взметали вокруг них облачка влажного грунта, а тщедушный пехотинец вскрикивал восторженным голосом:
— Эх-х, и ужасть!
Теперь из окопов боевого охранения можно было разглядеть лица разведчиков. Афонин, как всегда, глядел строго, почти зло. При каждом близком разрыве мины он озирался, и губы его, почерневшие от пыли, шевелились. А Моликов улыбался и все время что-то приговаривал Афонину. Пехотинцы видели наивный его носик и озорные, веселые глаза.