И снова разведчики выскочили из воронки и побежали к окопу боевого охранения. Они были совсем близко от него.
Вдруг Афонин вздрогнул и упал. Моликов приостановился, оглянулся, вернулся к товарищу, быстро взвалил его к себе на спину и опять побежал вперед.
Он скатился с Афониным в окоп боевого охранения и прохрипел:
— Пить!..
Тщедушный пехотинец в шинели с неаккуратно поднятым воротником протянул Моликову фляжку. Моликов отвинтил крышку и поднес фляжку к губам Афонина. Разведчик сделал несколько глотков. После него выпил и Моликов.
— Вот задали немцу задачу, — сказал он. — Рассердился, сердешный — не дай бог. — Он поглядел на Афонина. — Его в ногу садануло. Ничего, кость, по-моему, цела. Ну что, Гриша, струхнул малость?
— Обойдусь, — сказал Афонин. — Авось заживет.
— До свадьбы заживет, Гриша. До свадьбы все заживает, — сказал Моликов.
7. ПОПРОБУЙ ОТЛУЧИТЬСЯ ИЗ ПОЛКА
Майор Люсь собирался уезжать на следующий день после звонка из штаба армии. Весь вечер он сидел со своими командирами над бумагами. К часу, когда должен был приехать Харитон Осипцов, он вышел из командирской землянки.
Харитон Осипцов с почтой прибыл поздно вечером. Он сбросил почтовую сумку, разогнулся, насколько позволял низкий потолок, и, раздав письма тем, кто находился в землянке, вытащил из-за борта ватника пять конвертов.
— Майору Люсю сегодня пять штук, — торжественно объявил он.
Люди в землянке удивленно переглянулись. Откуда майору письма? Пять штук! От кого?
— Дай-ка сюда, — приказал комиссар полка.
Письма ему ничего не сказали. На конвертах не было обратного адреса.
— Осипцов! — строго сказал комиссар. — Сознавайся сразу: схитрил что-нибудь?
— Что вы, товарищ батальонный комиссар, разве такими вещами шутят?
— Тогда будем выдавать ему по штуке, чтобы он сразу не испугался.
— А может, прочесть? Может, что-нибудь неприятное. Хватит майору гибели жены, — сказал лейтенант Шеффер.
Кутовой посмотрел на лейтенанта, лейтенант — на Кутового.
— Нет, все-таки неудобно. Будем выдавать по штуке, в порядке штемпелей отправления, и в случае чего… — сказал военком.
— Понятно, — ответил Шеффер.
У входа в землянку послышались шаги Люся. Военком протянул ему письмо.
— Мне? — спросил Люсь. Он взглянул на конверт и нахмурился. Почерк был незнаком. Обратного адреса на конверте не было.
Люди в землянке с ожиданием смотрели на него. Люсь разорвал конверт, оглядел листок бумаги и улыбнулся. Он не читал письма. Слишком быстро он перевернул страницу. Затем он снова посмотрел начало и снова слишком быстро, чтобы прочесть, перевернул страницу.
Шеффер привстал и заглянул в почтовый листок. Он ничего не понял. Его толстое, румяное, подвижное лицо изобразило испуганное недоумение. Теперь и комиссар, и начальник штаба, и телефонист, и помощник майора по строевой части — все смотрели на Шеффера. Лейтенант пожал плечами.
— А больше нет? — спросил Люсь.
Военком заглянул в раскрытое письмо и увидел в нем множество волнистых линий.
— Есть еще, — сказал он и выдал майору второе.
Так же как в первом, листок бумаги был испещрен множеством волнистых линий. Военком ничего не понял.
— Посмотри-ка это, — сказал он и выдал Люсю третье письмо.
Оно выглядело так же, как первые два.
— Давай остальные, хватит смеяться, — сказал Люсь. Лицо его расплывалось в радостной улыбке.
Все с огорчением и недоумевающими лицами склонились над письмами майора, и только он один счастливо улыбался, хмуря от непривычной радости свой высокий и чистый лоб. Только ему были понятны эти неровные извилистые линии. В конце последнего письма вслед за одинаковыми во всех письмах волнистыми линиями каракулями ребенка, только-только научившегося писать, было нацарапано: «Дорогому папе от сына Женечки».
— Теперь понятно, почему так долго вы не имели писем, товарищ майор, — сказал лейтенант Шеффер. — Военная цензура была озадачена: не шифр ли это какой-нибудь? Разберись-ка, что это значит.
— Нет, — ответил майор. — Просто у мальчика была тяжелая скарлатина. Я об этом не говорил. А кроме того, видите, пока мы воюем, он научился грамоте.
В землянке было тихо и тепло, а снаружи трещали выстрелы, уныло завывали мины над передним краем. Те, кто был в землянке, чувствовали себя так, точно они сидят дома, в просторной комнате за обеденным столом, покрытым чистой скатертью, и слышат милую сердцу игру ребят, и все военные звуки, доносящиеся сейчас, — выстрелы, разрывы мин — всего только шум рассыпавшихся детских кубиков.