Русские не ответили. В порту появились сухопутные войска, полевая артиллерия выехала на позиции. Русские начали готовиться к обороне.
К одиннадцати часам, закончив минирование Керченского пролива, к «Берку» присоединился «Бреслау». Оба крейсера открыли жестокий огонь по городу.
Когда они уходили, густой черный дым окутывал Новороссийск. Вдоль городских улиц бежали огненные потоки нефти из разбитых резервуаров. В порту горели склады и амбары с зерном. По горным тропам уходили жители с наспех собранными узлами.
Тем временем легкий крейсер «Гамидие» проделал такую же операцию в Феодосии. Он выпустил сто пятьдесят снарядов, разрушил портовые краны, вокзал, водонапорную башню и пристрелочную станцию, испытывающую торпеды для новых русских миноносцев.
Будущий калиф Турции принц Юсуф сказал корреспонденту «Нью-Йорк таймс»: «Этого никогда не будет». Узнав о случившемся, великий визирь в гневе снял с себя ответственность за действия флота. Турецкий посол в Петрограде спокойно завтракал в «Астории» в тот час, когда еще пылали пожары в русских черноморских портах. На турецких минах вблизи Такильского маяка подорвались пассажирские пароходы «Ялта» и «Казбек». Не подозревая, что обратно они смогут вернуться через четыре года, турецкие коммерсанты плыли из Константинополя в Одессу по делам на три-четыре дня. А военный и морской министры Турции уже радировали адмиралу Сушону поздравления.
Турция развязывала войну с Россией — тринадцатую войну с великим соседом на протяжении своей истории.
Русский посол Гирс потребовал паспорта и покинул Константинополь во главе своего посольства.
Все маяки на Черном море погасли в ту ночь.
ГЛАВА III
Утром после налета турецких миноносцев, в тот самый день, когда Федора Бухвостова отвозили в лазарет, на скамье Николаевского бульвара сидел немолодой человек в морском мундире с серебряными погонами штабс-капитана адмиралтейской службы.
Это был единственный человек на всем бульваре, сохранявший полнейшую невозмутимость. Он не искал извозчика, чтобы уехать в Воскресенск или в Балту, как делали многие состоятельные горожане, испуганные обстрелом (в городе носились слухи о предстоящей высадке неприятельского десанта), не метался по тротуарам, усыпанным битым стеклом.
Он сидел на скамье, и тяжелые, точно вырезанные из жести, ржавые листья каштанов с тихим шелестом опускались вокруг него. Далекий берег Дофиновки золотился морским песком на той стороне бухты и выглядел точно земля другого мира, на которой этой ночью ничего не произошло. В порту догорали нефтяные цистерны. Густой черный дым тянулся в сторону Пересыпи, где поднимались над морем темно-красные суровые заводские строения. Французский пароход «Португаль», поврежденный турецким снарядом, стоял у причала, беспомощно склонившись на борт. Беспокойные одесские зеваки шумели у бульварного парапета.
Человек во флотском мундире глядел на порт, залитый остывшими лучами осеннего солнца, на необычно пустынное море, изредка полуоборачивался и бросал взгляд через плечо на подъезд Лондонской гостиницы.
Полчаса назад он вошел в ее прохладный мраморный вестибюль и сказал сухопарому блестящему портье, похожему на премьер-министра:
— Я — Чупров Андрей Павлович. Меня здесь должны ожидать.
Высокий прилавок конторки помешал бы любому другому человеку выразить чрезмерную предупредительность тем способом, каким сумел это проделать портье; приподнявшись на цыпочки, он бесподобно изогнулся в пояснице и низко склонил свою нафиксатуаренную голову.
— Господин изволят отдыхать, — промолвил он, задерживая дыхание.
Затем портье разогнулся и широким жестом предложил посетителю присесть. Чупров ответил, что зайдет позднее, и вышел на бульвар.
И вот он сидит на скамье, закинув руки на ее спинку, широкоплечий, спокойный, не утративший в этой вольной позе воинской выправки, которая смолоду прививается воспитанникам флотских школ.
«Все могло быть иначе», — думал он, сидя на скамье перед Лондонской гостиницей. Если бы его выслушали вовремя, если бы не мешали ему делать свое дело, то, что случилось этой ночью, могло не произойти.