Если бы Андрей Павлович Чупров вошел вслед за этим поздним гостем, он бы весьма удивился, узнав в нем, когда тот снял шляпу, респектабельного господина Конашевича. В желтоватом свете керосинового фонаря, которым светила грязная, дурно одетая старая женщина, лицо Конашевича выглядело бледным, испуганным и напряженным. На лысом черепе его выступили капли пота, над левым глазом прыгала жилка. Точно надеясь остановить это непроизвольное биение, Конашевич то и дело прижимал пальцами бровь, и это движение еще больше подчеркивало его смятение.
Не менее Чупрова был бы удивлен Федор Бухвостов, когда в человеке, вышедшем навстречу Конашевичу, узнал бы своего старого приятеля Ефима Двибуса. Приоткрыв перекошенную от старости скрипучую дверь в прихожую, Двибус молча глядел на посетителя. На Двибусе была надета морская тельняшка, а брюки были заправлены в сапоги, серые от очищенной, но не отмытой грязи.
— Это я, — сказал Конашевич, хотя Двибус, он же Эрнест Мюнг, отлично его видел.
— Признателен за внимание, — проговорил немец, не здороваясь и не подавая руки. Тон, каким он говорил с Конашевичем, был независимый и даже властный.
— У вас все в порядке? — спросил Конашевич, поднося руку к глазу, чтобы унять прыгающую жилку.
— У меня — да. А у вас?
Конашевич замялся. В присутствии Мюнга он утратил не только весь свой внешний лоск, но потерял также и свою наглость.
— Находится в последней стадии постройки. Французский завод в Николаеве — вот все, чем я располагаю, — сказал он.
— А что команда уже послана, это знаете? — спросил Мюнг.
— Вот как?
Мюнг выругался и сказал, что Конашевич ни черта не стоит с такой работой.
Старуха вошла вслед за ними, поставила на простой, некрашеный стол свой фонарь и вышла. Немец сел на табуретку, не дожидаясь, когда сядет Конашевич. В комнате было накурено медовым трубочным табаком, и Конашевич, желая улучшить свою позицию, произнес с насмешкой:
— Не тот табак курите, Ефим Степанович. Не по рангу.
Но Мюнг-Двибус не позволил Конашевичу восторжествовать. Не отвечая на его замечание, он сказал:
— Я нахожусь в России больше пяти месяцев, а сделано вами почти столько же, сколько в тот день, когда я высадился. Ну?
— Я здесь ни при чем, Ефим Степанович, — ответил Конашевич, просительно складывая руки.
— Вторично Чупрова видели?
— Он не пришел на свидание.
— Что вы сделали, чтобы заставить его прийти? Ни-че-го! Сколько у вас времени было, с тех пор как ваш идиот-патрон испугался выстрелов и укатил восвояси?
— Ничего нельзя сделать. Чупров не идет на переговоры.
— Женщина у него есть?
— Он женат, двое детей, любит жену.
— Карты?
— Не отличает тройку пик от червонного валета.
— Рестораны?
— Послушайте, это мужик. Офицерский мундир, штабс-капитанские погоны, но он по-прежнему мужик и потребности у него мужицкие. Имели дела с мужиками? Попробуйте мужика сманить кутежом.
— Значит, деньги?
— Если бы деньги, он не отказался бы от встречи.
Сказав это, Конашевич вспомнил встречу на бульваре, кафе на Ришельевской и пощечины, которыми угостил его Чупров. Он задумчиво потрогал жилку, прыгающую над глазом, и виновато поглядел на Мюнга.
В это время что-то коснулось его ноги, что-то легкое и бесшумное. Конашевич вскрикнул, вскочил, опрокинул табуретку. Мюнг захохотал. Из-под стола выползла собака. Это был черный лохматый пес, задние ноги его были парализованы; упираясь передними в земляной пол, он подтаскивал зад и вскидывал мордой.
— Арапка! — сказал немец нежным голосом. — Арапка! — И погладил собаку. — Вот, выходил. Подобрал на улице почти без чувств.
Мюнг ласкал собаку, которая чем-то напоминала Конашевичу змею. Конашевич не мог без отвращения смотреть на эту пару — на бритоголового человека с черными пронзительными глазами и вкрадчивой усмешкой и змееподобного, парализованного пса.
— Послушайте, — сказал Конашевич, — я должен идти.
— Хорошо. — Мюнг оттолкнул собаку и встал. — Через три дня, двенадцатого, жду вас в Николаеве. Плотничная пятнадцать, пивная. Попросите буфетчика позвать семьдесят первого. Запомнили? Возьмите этот пакет. — Мюнг подошел к стене, нагнулся и вынул из потайного ящика пакет в газетной бумаге. — Здесь «карандаши» с пикантной начинкой.
— Позвольте, Ефим Степанович, почему вы сами не можете это взять?
— Потому что вы мне понадобитесь в Николаеве.
— Да, но я должен ехать в Петербург. Меня ждут.