— Не стоит, братва. Как бы не придралась какая-нибудь шкура: военные моряки со штатскими. Кто их знает, что за люди?
Сударышин помедлил, однако гармошка выглядела так соблазнительно, что он отмахнулся и пошел через буераки и кучи мусора к мастеровым. Гребень нерешительно последовал за ним. Затем он приостановился и снова пошел вперед, когда его обогнал Бухвостов. Федору очень хотелось выпить.
Издали все эти заводские ребята выглядели молодыми, но когда матросы приблизились, они увидели, что молодым был только один — тот, который играл на гармошке. Остальные были людьми зрелого возраста, а двое совсем пожилые.
Тотчас Сударышин подсел к молодому парню, потянул к себе гармонь, склонив голову набок, попробовал лады, устроился поудобнее, встряхнул головой, так что чуб, выпущенный из-под бескозырки, свалился набок, и резво заиграл плясовую. Молодой парень поднялся и, по-бабьи взмахивая платочком, заходил вокруг Сударышина, приплясывая, притопывая, строя глазки и складывая рюмочкой пухлые губы.
— Молодежь, — усмехнулся пожилой мастеровой с глазами, красными, как у кролика. Он словно извинялся за товарища.
— Да уж, — отозвался его сосед, плотный мужчина лет сорока, с землистым лицом литейщика и острым злым носом. — Пусть светопреставление, молодость свое возьмет.
Самый старый мастеровой, обросший бородой от уха до уха, добавил:
— У молодого кровь на газу, как сельтерская.
Белесые мохнатые брови его шевелились, когда он говорил.
— Ну, до светопреставления еще далеко, — заметил Николай Морозов.
Он подошел с матросом, фамилии которого Бухвостов еще не знал, и остановился на краю ямы.
— Как сказать, — возразил мастеровой, похожий на литейщика. — Конечно, мировая война еще не светопреставление. А как она кончится, тогда что?
— Ну, что? — спросил Морозов.
— А ничего, вот что. Опять монополька откроется.
— Против монопольки возражений не встречается, поскольку с вином сейчас такие трудности, что беда, — заявил молодой мастеровой, помахивая платочком.
Морозов сердито смерил его взглядом и сказал:
— К старому порядку возврата не будет. С монополькой или без монопольки, а за битого двух небитых дают.
Бородатый мастеровой хотел, видно, что-то сказать, брови его шевельнулись, но он не произнес ни слова.
— Темные разговоры, — сказал тогда мастеровой с землистым лицом литейщика. — Кого считать битым? Смысл, может, и есть, но без понятия.
— То-то и оно, — неопределенно сказал Морозов и замолчал. Потрогав двумя пальцами горлышко полуштофа, он повернулся в сторону литейщика и резко проговорил: — А ну, как на духу, мы люди казенные, с народом не встречаемся — революция будет?
— Ох, уж революция! Мы таких слов и слухом не слыхивали, — ответил мастеровой.
— Отучились после пятого года, — сказал другой мастеровой.
— А в пятом слыхивали? — спросил Морозов.
— Не без того. Краешком уха, — ответил литейщик и налил водку в три эмалированные кружки. — Давайте, сударики, по очереди, чтоб без драки. — Себе он оставил водки на дне штофа. — Ну, разом!
— Выпили за пятый, нет? — спросил мастеровой с красными глазами.
Морозов взял кружку и протянул другую Бухвостову.
— Бери, Федор!
Бухвостов выпил не чокаясь. Морозов чокнулся с мастеровым. Все выпили и стали закусывать.
Сударышин сложил гармошку и подошел к товарищам. Над спокойной водой реки послышались звуки музыки. На юте дредноута нестройно закричали «ура».
— Адмиральскому высочеству они бойко кричат. Если бы они так воевали, как «ура» кричат да шампанское дуют, так оно бы получше было для русского царства, — сказал мастеровой с воспаленными глазами.
— А вот мы сейчас спросим служивых, погоди, — проговорил самый старший мастеровой и задвигал бровями. — Вы как считаете, служивые, начальство у вас подходящее или так себе?
— Темный разговор, — усмехнулся литейщик.
— Чего темный? Ничего начальство, так себе. Могло бы быть лучше, — сказал Морозов.
— Вот то-то и оно! Могло бы, да нет его. Нету, — откликнулся мастеровой.
— Откуда ему быть? — вмешался бородатый. — У нас начальник идет по рождению, а не по разумению, вот толку-то и немного. Земля у нас, братцы, благословенная, и народец на ней подходящий, а с начальством конфуз. Вот, война, скажем, а кому от нее прок? Господам да барам.
Бухвостов вдруг озлился. Он спросил резко:
— Что ж, выходит, зря воюем?
— В общем сказать нужно так, — не слушая Бухвостова, назидательным тоном произнес Морозов, — война войной, дело святое. А против кого она обернется — народ рассудит. Винтовку взял мужик, наш брат, а пойди-ка попроси с ней расстаться…