Характер адмирала Эбергарда полностью сказывался в этих закругленных фразах, произнесенных тихим, но приподнятым тоном. Офицеры знали, зачем вызывает их адмирал. Однако Эбергард любил говорить, любил послушать самого себя. Поэтому, прежде чем приступить к деловому и конкретному обсуждению вопроса, он произнес немало общих слов.
Склад его устной речи в точности соответствовал тому, каким он писал рапорты и доклады. «Говорит, как пишет», — такое мнение об адмирале существовало на флоте. Слова Эбергард произносил коротко, отчетливо, раздельно, и это вначале производило выгодное впечатление. Казалось, так говорит волевой, решительный, умелый командир. Но иллюзия исчезала быстро.
Чупров стоял позади всех у дверей салона, отделанного карельской березой, похожей на теплый мрамор. Через плечи старших офицеров он глядел на адмирала и представлял его таким, каким знал в Порт-Артуре. Тогда Эбергард был в чине капитана первого ранга, и его спокойное квадратное лицо с большим ясным лбом свидетельствовало об упорстве, уме, сильной воле.
Как все это было давно! Сколько воды утекло с тех пор! Эбергард не столько постарел за эти годы, сколько обрюзг, расплылся, растерял душевные силы. Произношение слов осталось прежним, но смысл их стал другим. И Чупров знал, что теперь за прежней, знакомой маской волевого и опытного моряка скрывается сановник, утративший смелость, решительность, ясность мышления.
Отчетливо Чупров представлял себе: в ночь первого налета германо-турецких кораблей можно было добиться иного развития событий. Черноморский флот мог перехватить неприятельские суда поодиночке, когда они возвращались к Босфору. Из чрезмерной осторожности Эбергард предпринял длительное траление фарватера перед выходом в море, потерял восемь часов и вышел из Севастопольской бухты, когда германо-турецкие корабли стали недосягаемыми.
— Что может сделать один человек, которого высшее начальство теребит в разные стороны? — любил говорить Эбергард своим приближенным. В доказательство он цитировал переписку с верховным командованием и министром иностранных дел. — Вот, поглядите, министр иностранных дел Сазонов телеграфирует: «Избегайте явно агрессивных мероприятий, могущих послужить поводом для вступления Турции в войну». А Ставка сообщает: «Разрешается атаковать «Гебен» в случае выхода его в Черное море». Но вслед за тем Ставка начинает сомневаться. Не проходит и нескольких дней, Ставка сообщает: «Действуйте по усмотрению». Как тут быть? Но дальше — хуже. Не успеваю я принять решение, как поступает новое предписание: «Не ищите встречи с турками, если они не займут явно угрожающего положения». Что же, спрашивается, я должен делать?
И, выражая на лице страдание, адмирал разводил руками.
Постепенно он утвердился в том, что флот нужно сосредоточить в Севастополе и в состоянии постоянной боевой готовности выжидать новых указаний. Пароходы, совершающие рейсы между русскими портами и Константинополем, должны были вести негласное наблюдение за турецким флотом.
Турецкий десант возле Аккермана Эбергард посчитал разведывательным отрядом, подготовляющим высадку более крупных сил, и все свое внимание направил на то, чтобы воспрепятствовать этой операции. Тем более что высшее начальство постоянно напоминало об охране черноморского побережья и требовало обеспечить сохранность Ливадии, летней резиденции царя на Южном берегу Крыма.
Русские корабли уступали в технике «Гебену» и «Бреслау», но они обладали высокой боевой подготовкой, великолепной артиллерией и умением действовать соединенно. Только из-за нерешительности командующего русские корабли утратили свои преимущества на Черном море. Более того, создалось такое положение, что для перевода линейного корабля из одного порта в другой требовалось развертывание всех сил флота.
Насладившись своим красноречием, адмирал Эбергард объяснил собравшимся офицерам задачу и перешел к конкретному распределению сил. Покончив с этим, он отпустил офицеров и задержал командира бригады подводной лодки капитана первого ранга Клочковского, командира «Спрута» капитана второго ранга Старовойтова и конструктора Чупрова.
— В каком положении ваш корабль? — спросил адмирал командира «Спрута».