Утром на тележке подвезли к «Спруту» две торпеды. Обмазанные вазелином, они жирно блестели в лучах июльского солнца. Одну за другой их подняли на лебедке и, погашая игру солнечных лучей, опустили через носовой люк в темноту лодки.
— Приступай к своим обязанностям, браток, — подмигивая, сказал Сударышин Федору Бухвостову.
Федор не ответил. Ему было не до шуток. Он пристально оглядывал каждого, кто входил на борт лодки. Он думал о том, что Ефим Двибус вряд ли отказался от своего плана. Его, Федора, завербовать не удалось, но значит ли это, что бывший боцман не сумел подкупить кого-нибудь другого?
Мотористы принимали в лодку масло и керосин для двигателей Кертинга. Петр Гребень и другие электрики промывали на верхней палубе аккумуляторные сепараторы.
Может быть, кто-нибудь из них, из его товарищей, с которыми он ест из одной миски, спит рядом, продался Двибусу? Но кто? Спустившись в носовой отсек к торпедным аппаратам, Бухвостов продолжал думать все о том же.
Погрузка подходила к концу. Электрики выщелочили в содовом растворе и убрали с палубы аккумуляторные сепараторы; мотористы поснимали шланги от баков с горючим; офицеры, наблюдавшие за погрузкой с берега, заняли свои места.
Журик остановился возле Сударышина, который сидел на комингсе носового люка, спустив ноги внутрь лодки.
— Чудно! Идем на учебные стрельбы, а делов — не приведи бог!
— А что, если на учебных стрельбах откажут моторы? Поболтайся тогда, пока пришлют буксир, — буркнул Сударышин в ответ.
Журик подошел к Бухвостову.
— Ох, Хведор!.. Не было б беды.
— Иди, куда шел, — огрызнулся Федор.
На верхней палубе появился Старовойтов.
— Вячеслав Евгеньевич, все готово, — негромко сказал он подошедшему командиру бригады, с которым был Чупров.
— Ну что ж, давайте с богом, — ответил Клочковский. — Вы не раздумали, Андрей Павлович? Есть еще возможность.
Чупров только усмехнулся.
Командиры вышли на мостик, и Старовойтов скомандовал:
— Со швартовых сниматься! — Он повернулся к Чупрову: — Все-таки, господин штабс-капитан, честное слово, вам лучше остаться.
Чупров приложил руку к козырьку и спустился по трапу внутрь лодки. Он прошел в кают-компанию. Все здесь было убрано, чтобы не мешать погрузке: обеденный стол, стулья, плюшевый диванчик, этажерка с граммофоном. Рядом с буфетом на маленьком складном столике штурман раскладывал карты и инструменты. Кожа на его щеках была такая нежная, розовая, словно он еще не начинал бриться.
— Странный народ, ей-богу, — сердитым голосом произнес он. — Мы в море, может, только нос покажем, а мне в штабе всучили весь комплект карт.
— Карты не повредят, — ответил Чупров.
Что он мог еще ответить, если штурмана не познакомили с предстоящим переходом? «Как у нас все нелепо. Переход лодки держится в строгом секрете, а комплект карт не догадались передать ну хотя бы в Очакове. Ведь в Очакове будем останавливаться». И Чупров снова подумал с горечью о бестолковщине, о равнодушии чиновников к судьбам отечества.
— Вечером нагрянем в офицерское собрание, штабс-капитан? — спросил его штурман. — Я малость продулся вчера этому инженер-механику из Петрограда. Нужно взять реванш. Послушайте, господин штабс-капитан, ведь есть же на свете высшая справедливость, как считаете?
— Право, не знаю. Я, пожалуй, не замечал, — ответил Чупров с улыбкой и поймал себя на мысли, что этому ничего не подозревающему юноше с розовыми щеками, быть может, больше не придется бывать в офицерских собраниях и метать банк.
Старовойтов, спустившийся в кают-компанию выпить воды, покачал головой:
— Нет, господин штурман, вечером нагрянуть в офицерское собрание не удастся.
— О-о, — отозвался из центрального поста мичман Глушков, — а я собрался вечерком закатиться в одно местечко. Можно сказать, назначено свидание.
— Верочка, с кем? — закричал из кают-компании штурман.
— Тоже с Верочкой. Только она девушка такая… — Глушков покрутил рукой в воздухе, подчеркивая этим способом восхитительные качества девушки. — Невеста, можно сказать.
— Свидание не состоится, дорогой, — сказал Старовойтов, проходя в центральный пост.
— Поход затянется? — удивился Глушков.
К дверям центрального поста подошел штурман. Теперь и он и Глушков оба озадаченно глядели на капитана. Старовойтов усмехнулся. Он усмехался не часто и, главным образом, в тех случаях, когда другим не было смешно. Усмехнувшись, он опустил веки, отчего их глянцевитая, палевая кожа растянулась и матово заблестела в свете электрического огня.