Клочковский скомандовал передать «Моржу» семафор с приказанием расстрелять мины. На палубе «Моржа» появился артиллерийский расчет, раздался выстрел, и с неприятным воем пролетел снаряд. Первый дал перелет, второй упал чуть ближе. Вскоре последовало накрытие, и громкий взрыв взметнул в воздух рваный столб воды. Мелкие брызги долетели до «Спрута» и осели прохладной пылью на лицах матросов.
Ток воздуха от взрывной волны толкнулся в открытый люк «Спрута». Приказчик уронил кастрюлю, упал на четвереньки и, давя картошку коленями, оскальзываясь на ней, пополз в камбуз.
— Куда, черт? Спятил от страха! — заорал на него кок.
Приказчик тыкался головой в дверцу кухонного столика, икал от испуга и не соображал, что делает. Кок схватил его за шиворот, приподнял, встряхнул и поставил на ноги.
Соскочив с трапа, Федор увидел эту сцену и подумал с полным убеждением: «Нет, не он!» Но через некоторое время беспокойство с новой силой овладело им. Тогда он решился. Пусть лучше его судят, но больше он не станет молчать.
Федор прошел в центральный пост и увидел Чупрова.
— Ваше благородие, — сказал он и снова заколебался.
— Что скажешь?
— Дозвольте обратиться.
— Пожалуйста.
Колеблясь, говорить или нет, Бухвостов опустил глаза.
— Ну, в чем дело, братец? — повторил Чупров.
— Я бы хотел наедине, — тихо сказал Федор.
Они прошли в кормовой отсек, где в тот час никого не было, и там Федор, помедлив секунду, глянул в глаза штабс-капитану и проговорил:
— Ваше благородие, в Николаеве один тип предлагал мне поджечь нашу лодку.
— Что-о?!
— Немецкий шпион… Он мне денег дал…
— И ты взял?
— Взял, ваше благородие. Не знал, в чем дело. Он говорил, ирод, фонд помощи или что там еще… Взял их прежде, чем он сказал, за что дает. Потому и молчал до сих пор. Все думал: может, это ерунда, шутки… — рассказывал Федор. — Но как же шутки, когда деньги дал и такой разговор вел.
— Болван! — крикнул Чупров. — Идем к капитану.
— Ваше благородие, господин штабс-капитан, вы сами как-нибудь. Очень прошу, ваше благородие. — Федор схватил Чупрова за рукав кителя. — Я вам все расскажу, вы послушайте, как это вышло, а командиру доложите сами.
И, не выпуская рукава Чупрова, Бухвостов рассказал о Двибусе, о встрече с ним, о разговоре в пивной, о «карандаше», из-за которого он и бросился на приказчика.
— Что же ты в Николаеве молчал, в Севастополе молчал? Ты понимаешь, что сделал?
Отвечать Федору было нечего. Конечно, он должен был доложить обо всем немедленно. Но расписка осталась. За свою шкуру боялся…
Федор выпустил рукав штабс-капитана и поднял глаза.
— Ваше благородие, — сказал он, — меня теперь пусть судят. Я понимаю, что сплоховал. Но сейчас не в том соль. Сейчас вот о чем нужно думать: я не согласился, он, может, кого другого подговорил. Вот в чем соль! Я его видел на берегу в Севастополе, когда мы отдавали швартовы. Не такой он тип, чтобы отказаться от своего. Вы бы на него поглядели.
— Болван! — повторил Чупров — Стал бы я на него глядеть.
В эту минуту Чупров забыл, что он сам не только глядел, но и разговаривал с Конашевичем в Одессе и не сделал серьезного вывода из этого разговора.
— Конечно, болван, — с тоской проговорил Федор, — но не в том дело сейчас. На судне скрывается какая-то сволочь, но кто — не знаю. Как бы не было беды.
ГЛАВА XVI
Низко сидящие в воде, узкие, удлиненные, как ножи, лодки капитана первого ранга Клочковского шли в кильватерной колонне по пустынному, сверкающему под солнечными лучами Черному морю. Воздух был прозрачен и горяч. Раскаленная обшивка верхней палубы полыхала жаром, как нагретая сковорода.
Чупров поднялся на мостик, где находились Старовойтов и Клочковский. Медленно поводя тяжелыми биноклями, они оглядывали горизонт.
— Господа, я должен кое-что сообщить, — произнес Чупров, раздумывая над тем, как рассказать о признании минера. Сейчас, в ярком свете солнечного дня, исповедь Бухвостова казалась фантастической. Вместе с тем, раздумывая об этом, Чупров связывал затею боцмана Двибуса с тем, что говорил ему Конашевич, и винил самого себя за то, что так легкомысленно отнесся к словам журналиста.